Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Беллини. Часть 2 » Огромный труд

Работа Беллини над оперой "Беатриче ди Тенда"«Норма» прошла в Венеции 26 декабря 1832 года. Успех был объясним особенностями воздействия на публику такого рода музыки — нужно было прослушать оперу несколько раз, чтобы проникнуться всей ее мелодической красотой. «Она подобна операм великих композиторов, — писал о «Норме» Локателли, — и является плодом глубокого осмысления. И чем больше слушаешь эту музыку, тем больше открываются ее достоинства».
Но такие оценки, наверное, вызвали у Беллини лишь горькую усмешку, так как «сердце у него разрывалось на части». После приезда Романи в Венецию — это произошло, по-видимому, в конце декабря или в самом начале января — последовали неприятные сцены и столь же неприятные события. Взбешенный поэт набросился на музыканта и импресарио, требуя объяснений, на каком основании ему было нанесено столь унизительное оскорбление, как вызов в полицию. Беллини взял на себя ответственность за то, что предупредил Ланари о возможности срыва премьеры новой оперы, так как Романи не присылает ему стихи. Импресарио оправдывался тем, что вынужден был обратиться к губернатору Венеции, потому что Беллини забил тревогу, иначе он не сделал бы этого. «Маэстро обвинял импресарио, импресарио — маэстро», — вспоминал впоследствии Романи. Однако «льстивые речи одного и глубокие вздохи другого, — заключал поэт, — смягчили мою обиду, я запираюсь у себя дома и пишу, пишу, переписываю и переделываю по много раз либретто — вплоть до самого последнего момента перед выходом па сцену». Это оправдание всего лишь парафраза истины, потому что поэт в свою защиту написал то, что его больше устраивало, и в самом выгодном для себя свете. На самом деле «льстивые» слова Беллини и «вздохи» Ланари ни в коей мере не успокоили Романи. Излив накопившуюся злобу, он захотел показать своим обвинителям, что раз уж они призвали его к выполнению взятого на себя долга, он, конечно, свой долг выполнит, но отныне будет соблюдать должное расстояние между собой и ними. Одно недавно обнаруженное письмо показывает, что в конце концов Романи и Беллини стали обращаться друг к другу на «вы», как в самом начале знакомства. Непримиримый поэт прекратил дружеские отношения с музыкантом. Их общение сводилось теперь к строго профессиональным встречам — к обсуждению стихов и сцен требуемого либретто. Во всем остальном поэт позволял себе полную свободу действий, даже не здоровался с музыкантом при встречах на улице. Своим поведением Феличе Романи решил «поставить на место» этого нахального Беллини, которого слишком близко допустил к себе. Композитор был искренне огорчен всем этим, особенно манерой поэта упрямо игнорировать его в присутствии кого-либо из знакомых. И если Романи вычеркнул из памяти время сотрудничества, которое соединяло их души во имя искусства, то о нем постоянно помнил Беллини. «Мое сердце обливалось кровью, — напишет он в примирительном обращении к поэту, — когда я встречал тебя на улицах Венеции в ту несчастливую пору, которую я не забуду никогда в жизни. Да, встречал, — настойчиво повторяет он, — и с мучительной болью говорил себе: «Так неужели придется порвать с тем, кто помог мне обрести столь громкую славу, кого я посвящал в самые тайные свои замыслы?» В свидетели своих страданий он призывает Джудитту Паста, друга Пападополи и баритона Картадженова,. с которыми делился мучительными переживаниями.
Романи утверждал, что заперся у себя дома и писал либретто «Беатриче». Но что же еще ему оставалось делать при такой спешке и в столь напряженной ситуации? Похоже, однако, что у него был какой-то свой, особый метод работы, особое расписание для вдохновения и для встреч с людьми: как обычно, стихи выдавались нетерпеливому музыканту в час по чайной ложке, нерегулярно. И все же Беллини старался больше не предъявлять ему никаких претензий, а если жаловался или переживал, то делился своими огорчениями только с друзьями, находящимися далеко.
12 января он писал Сантоканале, что ему предстоит огромный труд — написать оперу в короткий срок. «И все из-за кого? —, задается он вопросом. — Все из-за того же моего оригинального поэта — бога лености!..» И далее завершает торопливое письмо: «Покидаю вас, потому что моя опера зовет меня...» И нет нужды, как нам кажется, добавлять, что премьера «Беатриче», назначенная на февраль, была отложена еще на месяц.
Пятнадцать дней спустя две картины, составляющие первый акт оперы, были закончены, оставалось только написать заключительный ансамбль. «Беатриче» продвигается, — сообщал он 27 января Рикорди, — думаю завтра начать работу над финалом первого акта, если Романи даст мне его...» По мере того, как шло сочинение оперы, он сопоставлял партии с вокальными возможностями певцов, которые должны были их исполнять, и содрогался при одной только мысли об этом. «Как пойдет моя опера, одному только богу известно: труппа ужасная!» — восклицал он. К счастью, над множеством бездарей возвышалась Джудитта Паста. Музыкант называет ее «якорем спасения при любом кораблекрушении» и перечисляет сольные номера, какие написал или еще напишет для нее, и сцены, где она участвует: «Номеров у нее достаточно, — заключает он, — и если я не испорчу их, то надеюсь, она спасет меня. В любом случае, если у оперы и будут достоинства, то они станут видны только в другом театре и с другими исполнителями». Беллини как настоящий художник забывает о разрыве с Романи, о его обидчивости и видит в нем только поэта: «Романи написал прекрасные стихи, а я, как всегда, стараюсь сочинять музыку, и если она не окажется сама по себе плохой, — добавляет он, — то не стыдно будет выйти на суд и другой труппы».
А Романи не был способен на подобные чувства. Напротив, он упрямо подчеркивал свое равнодушие к материальным затруднениям и душевным страданиям Беллини. Поэт не только не прислал ему стихи для финала, которые музыкант ожидал, но даже не оказался дома, когда композитор, прервав работу, пришел за ними. «После того как я столько трудился, — с возмущением написал Беллини в записке, оставленной для Романи, — поверьте, мне было слишком тяжело, проделав путь до вашего дома, не застать вас...» После такого откровенного выражения недовольства далее в записке дает себя знать тонкое ехидство катанийца: «Если более важные, нежели либретто, дола вызвали вас куда-то, вы могли бы предупредить меня заранее...» — замечает он в конце.
В начале февраля работа шла более или менее нормально — и стихи вручались регулярно, и музыка сочинялась, так что 14 февраля Беллини мог сообщить дяде Ферлито: «Еще три номера осталось сделать для новой оперы, и она будет завершена». Это было сказано, очевидно, в светлую минуту, потому что на самом деле не все обстояло так радужно. Спустя всего три дня, 17 февраля, композитор пишет Сантоканале в самом мрачном состоянии: «Я совсем пал духом, потому что этот лентяй, мой поэт, так замучил меня, что я уже отчаялся закончить оперу...» И, как бы объясняя свое настроение, добавляет: «Осталось пятнадцать дней на постановку, а мне еще предстоит сочинить весь второй акт!» И результат ему видится буквально катастрофическим: «Ох, какое же я предвижу фиаско!»
Он был охвачен ужасом, потому что его зажали со всех сторон. Для него было мучением писать оперу в такой спешке. Ведь ему необходимо время на обдумывание, на размышление, чтобы создать музыку, которую все справедливо называли «философской» — именно потому, что она рождалась в результате обдумывания, а не импровизировалась. Эта срочность и заставила композитора отказаться от некоторых едва набросанных номеров, в том числе от дуэта в третьем акте — от сцены двух героинь, борющихся друг с другом, интереснейшей в творческом плане страницы, которая могла бы в чисто беллиниевской манере, то есть одними только музыкальными средствами, завершить столь мрачную драму.