Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Беллини. Часть 2 » Вынужден ждать

Беллини в ожидании нового контрактаВ ожидании решения певицы баронесса Сельер, пожилая дама, очень привязанная к музыканту, хотела женить его на дочери знаменитого художника Ораса Берне, но Беллини обнаружил у нее такой «дьявольский и властный характер», что прошло всякое желание жениться на ней. Упрямо пытаясь подыскать музыканту жену, старая баронесса, отвергнув предложение отдать ему свою приемную дочь, еще слишком молодую (и «по натуре деспотичную», как он имел возможность заметить), выбрала новую кандидатуру — свою племянницу, которая показалась ему «тихой, не кокеткой, наверное, женщиной, какая годится для моей спокойной жизни композитора».
Эта девушка привлекла внимание Беллини еще зимой («Ее зовут Амели, она нежная и сможет вызвать любовь к себе»), но он отложил решение до тех пор, пока не выяснится вопрос с приданым, потому что Амели была бедной, и двести тысяч франков ей должен был дать муж баронессы. В любом случае надо было дожидаться лета, чтобы поухаживать за ней, потому что девушка и ее близкие собирались жить неподалеку от виллы, где гостил Беллини. Но, как признается сам композитор, это были всего лишь прожекты, которые не могли закончиться ничем серьезным. «Получится — хорошо, — писал он, — не получится — неважно». Или же: «Господь бог до сих пор помогал мне, надеюсь, он и дальше не оставит меня». Но за этим равнодушием просматривалась истина, которую ему не удавалось скрыть. «Думаю, что не найду такую жену, какую рисует мне воображение».
В состоянии неопределенности его и застало известие о смерти Маддалены Фумароли. Сообщение потрясло музыканта — письмо Флоримо и стихи заставили его плакать, и слезы, появившиеся после стольких лет душевной пустоты, помогли ему понять, что сердце его уже очистилось от скверны. Он припомнил свое прошлое, сравнил с настоящим и постиг, что в его жизни были только две женщины, которых он по-настоящему любил — Маддалепа и Джудитта. Он понял — благодаря нахлынувшим слезам — разницу между чувствами к той и другой своей возлюбленной. «Известие о смерти бедной Маддалены, — ответил он другу — бесконечно огорчило меня, и видишь, как получается: когда я перестал любить Джудитту, то не плакал, ни одной слезы не проронил — ее поведение не оставило в моей душе места для какого бы то ни было уyыния. Но узнав горестную весть про Маддалену и прочитав стихи, которые ты положил на музыку, я горько расплакался, так что, видишь, мое сердце все еще способно страдать...» Благословенны эти слезы, омывшие его душу и вновь принесшие ему ощущение блаженства, какое он испытал, когда впервые увидел Маддалену. Теперь он хочет поговорить с ней — как бы ответить на ее просьбу, высказанную в романсе, сочиненном Флоримо. «Уговори автора «Двух надежд» написать для меня стихотворение, столь же проникнутое добротой и нежностью, что и его стихи для Маддалены, и я положу его на музыку. Видишь, я с удовольствием повинуюсь твоему желанию написать мою песнь, посвященную ее памяти. Пусть это будет ответ на «Две надежды», конечно, нежный ответ — как будто я беседую с ее преданной душой!» Он словно хотел возобновить с любимой девушкой беседы, какие были у них прежде, в полумраке гостиной в стиле рококо. Но разговор этот он поведет на языке, с помощью которого умел выражать свою душу. Речь его Маддалена понимала при жизни, и теперь оценить ее могла только «прекрасная душа» девушки. Словом, он будет говорить с ней на языке музыки.
Почти все лето 1835 года Беллини провел в подавленном состоянии. Возможно, из-за того, что так и не мог начать переговоры с дирекцией Гранд-опера — все еще откладывалось назначение нового директора, а может быть, потому, что у него не имелось работы. Вдобавок ко всему он был не при деньгах. Тех небольших процентов, какие он начал получать с капитала, вложенного в знаменитые испанские акции, оказалось недостаточно. Беллини распорядился продать мебель из своей миланской квартиры и попросил синьору Джудитту Турина вернуть деньги, которые одалживал ей, но смог получить лишь несколько тысяч лир, так как продать удалось не всю мебель, а синьора Турина не могла отдать долг сполна, потому что ожидала, пока муж пришлет ей сумму, определенную законом на ее содержание. Это были, можно сказать, надежные деньги, сомневаться, что их вернут, не приходилось, но в данный момент Беллини предпочел бы иметь их в своем кармане. Живя в уединении на вилле в Пюто, он, без сомнения, немало времени уделял своим повседневным занятиям, и, похоже, именно этим летом написал две камерные арии «Забвение» и «Мечта детства». В последней арии некоторые биографы узнают романс, написанный в память о Маддалене Фумароли на стихи, присланные Флоримо. Однако тот утверждает, что стихотворение, сочиненное Морелли, «не прибыло вовремя к Беллини». Несомненно, что тогда же композитор создал два Канона. Один для двух голосов — сопрано и контральто (или тенор и бас) с фортепиано — в альбом Керубини, другой — четырехголосный по просьбе пианиста Циммермана (он помечен 15 августа и фактически является последним сочинением Беллини).
Беллини чувствовал себя одиноким.
Несмотря на то, что он продолжал бывать на приемах, на обедах и званых вечерах, где его окружали поклонники и друзья (а он с полным правом мог утверждать: «Россини по-прежнему мой близкий друг»), Беллини чувствовал, что ему не хватает кого-то, кому он мог бы открыть сердце, поведать свои замыслы, теснящие его голову. Письма той поры отражают непрестанное кипение мыслей, идей, надежд, которые мечутся в мозгу, точно в лихорадочном бреду, и он бросает их на бумагу как придется, не контролируя, словно рука с трудом поспевает за ними. Но и этих откровений души было недостаточно для проявления всех чувств его взволнованного сердца. Беллини хотелось видеть рядом — здесь, в Париже — кого-нибудь из своих близких. Он написал дяде Ферлито и тетушке Саре, что, как только выйдет на сцену его новая опера, он приедет за ними в Катанию и повезет в длительное путешествие по Италии, Франции и Англии — пусть будут готовы к нему. Он просил Сантоканале, собиравшегося в Милан, заехать к нему в Париж, уверяя, что поездка займет «самое большее пять дней!», а о Фло-римо и говорить не приходится. Начиная с февраля Беллини засыпал его бесконечными приглашениями. В каждом письме к нему мы можем прочесть такие фразы: «Флоримо, как мне нужно поговорить с тобой!» Или же: «Скоро ли я смогу обнять тебя?» Он соблазнял друга поездкой за границу: «Если приедешь, побываем у Мери-коф на Рейне, во Франкфурте, и проведем там весь июль». Пытался даже воздействовать на тщеславие Флоримо, автора нескольких скромных камерных романсов: «Если приедешь в Париж, сможешь доставить мне громадное удовольствие оценить...»
Флоримо поначалу не отвечал на приглашения, но, когда они стали особенно настойчивыми, написал Беллини, что сейчас не может приехать, потому что чувствует себя подавленным монотонной жизнью, которую ведет в Музыкальном колледже в Неаполе. На это Беллини возразил: «Но что может быть лучше, чем приехать в Париж и отвлечься немного?» — и предлагал другу свой дом и свои деньги, думая, что тот не может отправиться в путешествие из-за недостатка средств. Но даже не это беспокоило Беллини: Флоримо, характер которого был тверже гранита, замкнулся в совершенно необъяснимом молчании, и композитор ломал голову, пытаясь понять, чем вызван столь упрямый, неизменный отказ в ответ на его приглашения. «Но почему ты не приезжаешь? — снова настойчиво спрашивал он. — Почему хотя бы не объяснишь толком, в чем дело? Почему оставляешь меня в тревожном недоумении?.. Скажи хотя бы, в чем причина? Повторяю, это успокоит меня...»