Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Глинка » Глинка в Германии

Глинка в ГерманииМежду тем, сочинение «Двумужницы» затягивалось. Либреттист, по мнению Глинки, «дремал»; в своем нетерпении иметь в руках готовый текст, композитор не желал понять, что столь серьезная работа требует времени; он нервничал, сердился и «страдал» — прихварывал. Наконец, в результате сплетен, похожих на явную клевету, Глинка порвал отношения с Василько-Петровым... и «Двумужница» была навсегда отложена в сторону. Друзья призывали Глинку сочинять, но тот неизменно отвечал: «На это моего согласия нет». Виноватыми были расстройство здоровья («дух бодр, а плоть немощна», —писал композитор К.А. Булгакову в сентябре 1855 года), петербургская погода («Нет сомнения, что главною причиною моих жестоких страданий — здешний суровый климат», — сообщал Глинка тому же адресату немного раньше).
Для оправдания своей композиторской бездеятельности (прежде всего в собственных глазах) он приводил и другие, малоубедительные причины. Нельзя, мол, теперь писать оперу без заимствований из «старухи» — его «Жизни за царя», и вообще зря «не надобно слепить глаз», или то, что из—за «Двумужницы» ему пришлось бы дольше задержаться в «ненавистном Питере»». А Н.В. Кукольнику он прямо заявил, что бросил писать оперу, так как «театр теперь более свинья, чем когда-либо» (а в Русской опере как раз готовилась в то время постановка «Русалки» Даргомыжского!).
Но, по-видимому, ближе всего к истине Глинка был все же тогда, когда писал Людмиле Ивановне 28-29 июля 1855 года: «Здоровье важнее всех музык на свете». Нервная система его была, конечно, чрезвычайно расшатана и нуждалась в лечении настоящем, а не с помощью пилюль из хлебного мякиша, которыми его пользовал доктор Гейденрейх. Это видно из поведения Глинки в те годы: нервной непоседливости, изменчивого состояния духа, переменчивости во мнениях, неровного обращения с окружающими. Без всяких действительно серьезных на то причин Глинка писал В.П. Энгельгардту 29 ноября 1855 года: «Досады, огорчения и страдания меня сгубили, я решительно упал духом ( demoralise ). Жду весны, чтобы удрать куда-нибудь отсюда, — и продолжал: — Лучше бы было, однако же, если бы можно было мне ехать в Берлин и Италию. Кстати было бы мне дельно поработать с Деном над древними церковными тонами... это бы повело меня к хорошим результатам».
Действительно, возникшие тогда у Глинки «соображения насчет церковной отечественной музыки» в некоторой мере нарушили владевшие им скуку и апатию. Решение этой новой для композитора музыкальной задачи главным образом и заполнило последний год его жизни в России. В августе в Петербург возвратились Людмила Ивановна и Оленька. После некоторых «вариаций» в настроениях Глинки (он то желал отгородиться стеной от половины сестры, то требовал оставить все как было) зиму решено было провести вместе, отложив мысль об отъезде в Берлин и Париж до весны.
Потянулись долгие, несколько однообразные осенние, потом зимние дни. Окна квартиры в Эртелевом переулке выходили на юго-запад, и в морозные дни вечернее солнце озаряло натопленные просторные комнаты. Утрами, после густых снегопадов, по тихой улице бесшумно скользили извозчичьи сани. В сумрачные дни оттепелей Глинка из дома не выходил. У него в зале, «прекрасной... для квартетов и других музыкальных продовольствии», по-прежнему собирались друзья и «музыканили». На трех роялях играли сделанные А.Н. Серовым и В.П. Энгельгардтом переложения отрывков из опер хозяина дома и, несомненно, также сочинения единственно признаваемых: им композиторов-классиков.
Программы домашних концертов у Глинки разнообразили той зимой пение недавно познакомившейся с ним молодой ученицы A.C. Даргомыжского Л.Я. Беленицыной (в замужестве Кармалиной) и игра на фортепиано недавно приехавшего из Нижнего Новгорода девятнадцатилетнего М.А. Балакирева, которому Глинка прочил большую музыкальную будущность.
В Филармонические концерты в Дворянском собрании Глинка по зимам не ездил. Но 9 декабря вместе с сестрой был все же в ложе в Большом театре и «видел» Л. Лаблаша в партии Бартоло. Ничего нового Глинка за ту осень не сочинил, сделал только обработку романса для Д.М. Леоновой «Слеза», переложил для фортепиано два отрывка из опер Глюка, да записал по памяти Мазурку, под которую в детстве он танцевал на балах в Новоспасском.
Любимой племяннице Оленьке, для которой год тому назад он сочинил «Детскую польку», Глинка рассказывал сказки, рисовал картинки, играл на рояле и пел песенки. Подошли рождественские праздники. Для Оленьки в гостиной сияли огни высокой елки, блиставшей позолотой игрушек и нитями серебряного дождя. Прошел Сочельник, и в первый день Рождества он попросил Людмилу Ивановну устроить елку и для него и заявил, что позовет на нее «кого хочет». Вечером 26 декабря в зале вокруг елки Михаила Ивановича собрались Даргомыжский, сестра его Софья Сергеевна с мужем, художником Степановым, и семейство Беленицыных, — все те, кого Глинке хотелось видеть вдзле себя,. Оживленный и немного шумный вечер пролетел весело и непринужденно. Пели, играли на фортепиано в 4 руки и танцевали мазурку, но Глинка не смог уже сам встать с колена в одной из фигур танца, затеянного Даргомыжским.
Через неделю скромно встретили Новый год. И уже в первом письме, помеченном 1856 годом, Глинка писал К.А. Булгакову о «своей единственной отраде» — надежде уехать в Германию ранней весной. Вскоре начались необходимые хлопоты о заграничном паспорте (о своих недавних парижских переживаниях он уже больше не помнил). Мысль о близком отъезде так Глинку «вдохновила», что на некоторое время своеобразно «пробудилась и его муза». В середине января он подарил Я.В. Самойлову музыку для куплетов англичанина «Теперь вот будет мой жениться», которые тот пел в водевиле «Купленный выстрел». В начале февраля Глинка сочинил «Ектению первую» для смешанного хора и духовное песнопение «Да исправится молитва моя» для двух теноров и баса. (В начале апреля, в Великом Посту оба сочинения удачно исполнили монахи в Сергиевской лавре, но сам Глинка от поездки туда воздержался, и слушала его музыку одна Людмила Ивановна.) 8 февраля композитор принялся за новую, третью редакцию «Вальса-фантазии» и кончил ее 9 марта. После чего написал одно из лучших своих вокальных сочинений «Не говори, что сердцу больно». Проникновенное, полное тоскливой безнадежности, выразительно продекламированное размышление много изведавшего, усталого человека, подводящего итог своей невеселой жизни, последний романс Глинки вскоре вышел из печати и композитор еще до своего отъезда мог, вероятно, держать в руках свежие его экземпляры.
Главным образом занимали его теперь хлопоты о получении паспорта и почтовой кареты для путешествия (которую «приказал оставить» ему А.П. Чаруковский, любитель музыки и чиновник в ведомстве путей сообщения). К его удовольствию, удачно прошли концерты Д.М. Леоновой в Москве и в Петербурге, где певица впервые выступала с «Молитвой» Глинки, а большой оркестр «играл отлично» ноктюрн Гуммеля-Глинки и «Вальс-фантазию» в новой редакции. И все же сам Глинка, жалуясь на глубокую апатию, на концерте не был.