Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Глинка » Послесловие

Послесловие«Я памятник себе воздвиг нерукотворный. К нему не зарастет народная тропа», — подобно Пушкину прозорливо мог бы сказать о себе и Глинка. Только для такого утверждения он был, конечно, слишком скромен, хоть внутренне, несомненно, сознавал значимость своего таланта. Но путь его к большой славе оказался тернистым.
В России имя композитора стало широко известным еще при его жизни. И все же его музыка, а позднее сочинения его последователей, с трудом преодолевали завистливое недружелюбие одних и невежественное равнодушие других — музыкантов и людей из общества, не принимавших и самой мысли о существовании русской композиторской школы. Тем более, что основана она была на художественных принципах русского же композитора, об истинном гении которого они и не догадывались. Со временем и постепенно русская музыка по праву заняла, однако, почетное место в мировой музыкальной культуре, а имя Глинки оказалось окруженным заслуженным ореолом.
Таким образом, успехом увенчались благородные и настойчивые старания лиц, для которых свято было творчество композитора. Пропаганде его сочинений, увековечению памяти посвятила свою жизнь Людмила Ивановна Шестакова. Рукописи Глинки долгие годы разыскивал и собирал верный друг его Василий Павлович Энгельгардт, передавший их впоследствии в петербургскую Публичную библиотеку. Симфоническая музыка Глинки уже вскоре после его кончины зазвучала в концертах Императорского русского музыкального общества в Петербурге, а затем его отделений в провинции; Бесплатной музыкальной школы, под управлением М.А. Балакирева и H.A. Римского-Корсакова; в концертном зале Павловского вокзала целый вечер сочинениям Глинки посвятил Иоганн Штраус. Слушатели аплодировали им в Париже, Берлине, Брюсселе, Гамбурге, Глазго.
Судьба двух его опер сложилась неодинаково. Вполне благополучной оказалась она у «Жизни за царя». Прекрасная музыка и патриотический сюжет вскоре поставили оперу как бы во главе всех прочих русских оперных сочинений, и тем определилась ее долгая сценическая жизнь.
До самого 1917 года ее постоянно давали во всех торжественных случаях, собиравших в Мариинский или Большой театр двор и нарядную столичную публику. И участвовали в представлениях самые знаменитые певческие имена России: А.Д. Александрова-Кочетова, В. Бианки, М.А. Дейша-Сионицкая, Н.И. Забела-Врубель, Е.И. Збруева, Е.А. Лавровская, Е.К. Мравина, A.B. Нежданова, А.Я. Петрова-Воробьева, Э.К. Павловская, Н.В. Салина, И.А. Мельников, O.A. Петров, Л.В. Собинов, Ф.И. Шаляпин. Дирижировали: Э.Ф. Направник, СВ. Рахманинов, И.И. Сук. Эскизы для декораций и костюмов делали М.М. Бочаров, A.M. Васнецов, А.Я. Головин, К.А. Коровин, И.И. Левитан, К.Ф. Юон.
50-летие со дня премьеры «Жизни за царя» было отмечено праздничным спектаклем 27 ноября 1886 года.
После 1917 года в течение двадцати с лишним лет эта опера на советской сцене, конечно, не появлялась. Лишь в 1938 году художественный руководитель Большого театра дирижер С. А.Самосуд добился разрешения на ее новую постановку под названием «Иван Сусанин». 21 февраля 1939 года на этой сцене состоялась премьера оперы с осмысленным по-иному сюжетом и новым либретто С.Городецкого. И снова, в ней пели лучшие силы театральной труппы: В.В. Барсова, Н.П. Шпиллер, А.Ф. Ведерников, С.Я. Лемешев. «Оформляли» ее (в разное же время): П.В. Вильяме, В.В. Дмитриев, Ф.Ф. Федоровский, В.М. Ходасевич. На сценах русских провинциальных театров — в Казани, Киеве, Тифлисе, Харькове и других городах — «Жизнь за царя» появилась уже в начале 1860 годов. В 1866 году М.А. Балакирев поставил оперу в Праге. В последующие годы «Жизнь за царя» обошла сцены Берлина, Гамбурга (под управлением Г. фон Бюлова), Лондона, Милана, Ниццы, Парижа, Софии.
Много менее гладким оказался сценический путь второй оперы Глинки «Руслан и Людмила» . После успеха ее в театральных сезонах 1840-х годов в Петербурге (где она исполнена была 53 раза), а затем в Москве, в сезон 1846-1847-го года, дирекция императорских театров возобновила оперу лишь в 1851, потом в 1858 годах. Виной тому могла быть и пугавшая дирекцию сложность постановки, связанной с большими расходами. Однако, начиная с 1862 года, эта опера начинает все чаще и чаще появляться в репертуаре русских оперных театров, столичных и провинциальных, а затем и советских и, наконец, занимает в нем прочное место. За границей опера впервые была поставлена в 1867 году в Праге (под управлением М.А. Балакирева); в 1909 году она прошла в Париже, в театре Шатле, во время Русских сезонов С. Дягилева.
Для сценического пути «Руслана и Людмилы» особенно значительной оказалась ее постановка под управлением Э.Ф. Направника на сцене Мариинского театра 26 января 1871 года. Тщательно отрепетированная, безукоризненно во всех отношениях поставленная, опера засияла новым блеском. «Это была самая замечательная, самая талантливая и верная из всех /постановок/, какие у нас /в России/ бывали...» —отозвался на это представление В.В.Стасов.
Из многочисленных возобновлений «Руслана и Людмилы» особенно примечательными по составу исполнителей и великолепию декораций и костюмов А.Я. Головина и К.А. Коровина стали постановка оперы в петербургском Мариинском театре 10 декабря 1904 года (партию Фар-лафа пел Ф.И. Шаляпин) и 27 ноября 1907 года в Большом театре в Москве (партию Людмилы исполняла A.B. Нежданова, Баяна пел Л.В.Собинов).

банкетные залы Афиша-рестораны в Москве

 
       Категория  Глинка » Последние дни

Последние дни жизни Глинки1/13 февраля он продиктовал В.Н. Кашперову тему для задуманной фуги, выражал желание пожить еще хотя бы два года для создания фуги русской. В конце дня стал говорить о вечности, о том, что он в нее не верит. (Сиделки, однако, видели, как он молился на подаренный матерью образок.)
А 2/14 февраля 3. Ден «нашел его очень утомленным и, к сожалению, совершенно безучастным ко всему».
Врач Буссе констатировал, что болезнь приняла иное направление и жизнь Глинки в опасности. Впрочем, он не предполагал близкого конца. Предписанные им лекарства Глинка принял, но наговорил доктору много «самых неприятных вещей». Тот выслушал все молча, не прерывая наблюдений и «попечений» о больном.
Настала последняя ночь. С вечера Михаил Иванович перестал жаловаться на боли, о чем-то сосредоточенно думал, сделался «кроток и спокоен». Около полуночи просил подать ему образ, материнское благословенье, с которым он никогда не расставался, целовал его и снова горячо молился. Смерть пришла к нему тихо и неожиданно в пять часов утра.
Когда Ден, разбуженный хозяином дома, утром 3/15 февраля подошел к умершему, тот спокойно лежал на спине и черты его лица не были искажены страданием.
Ден подал депешу в Веймар, и оттуда спешно прибыл священник о. Стефан Сабинин (отец ученицы Ф. Листа, пианистки Марфы Сабининой). Вероятно, в тот же день вечером и на следующий он служил у тела панихиды, а может быть, совершил и обряд отпевания по православному обычаю. О церковных службах, связанных с кончиной Глинки, сведений нет, но они неизбежно должны были иметь место, особенно принимая во внимание религиозность усопшего.
Через день, 5/17 февраля, тело анатомировали и врачи заключили, что смерть его наступила от ожирения (по записи в церковной книге: расширения) печени, а с этим связано было и нарушение сердечной деятельности.
Хмурым утром на следующий день состоялись похороны. Тело Глинки повезли на скромное кладбище у горы Крейцберг (Крестовой), за каналом, в дальнем пригороде, на юго-западе Берлина. Небольшое и полузаброшенное, оно тянулось по местности уже почти сельской. Бледное, зимнее солнце осветило убеленные инеем крыши унылых крестьянских домиков среди черных стволов безлиственных деревьев, и невдалеке, свистя, проносились поезда Ангальтской железной дороги.
У могилы собрались Д. Мейербер, З.В. Ден, В.Н. Кашперов, дирижер Бейер, скрипач Грюнвалд, друг Дена, второй секретарь русского посольства в Пруссии граф П.А. Шувалов, хозяева дома, где умер Глинка, и две дамы — жены русских священников, все в черных траурных одеждах. На простом памятнике из силезского мрамора была высечена надпись на немецком языке: «Michael von Glinka. Kaiserlicher russischer Kapellmeister. Geb. 20 Mai 1804 zu Spasskoe. Guv. Smolensk. Gest. 15 Februar 1857 zu Berlin» (Михаил Глинка. Русский императорский капельмейстер. Род. 20 мая 1804 в Спасском. Смоленская губ. Умер 15 февраля 1857 в Берлине.) Полетел сырой снег. Черные одеяния потянулись к каретам. Поминок никто не устраивал...
До Петербурга известие о кончине Глинки дошло только 12 февраля по старому стилю. Почему-то никто из друзей не счел нужным известить Людмилу Ивановну телеграммой. Тем сильнее поразило оно и ее и друзей Глинки. Ведь только что Людмила Ивановна получила письмо от В.Н. Кашперова, помеченное 30 января/ 11 февраля, немного успокоившее ее волнение: «Опасного ничего нет... болезнь очень расходилась, но... жизнь возьмет свое...»
Первым в февральском номере «Русского вестника» появился немногословный некролог, подписанный В.В. Стасовым. Вскоре некрологи и статьи о Глинке А.Н. Серова, Ю.К. Арнольда, И.И. Панаева, В.П. Василько-Петрова и анонимных авторов появились также в «Музыкальном и театральном вестнике», «Отечественных записках», «Санкт-Петербургских ведомостях» и многих других изданиях.
В той же церкви Конюшенного ведомства, где за двадцать лет до того отпевали тело A.C. Пушкина, на 23 февраля была назначена панихида по Глинке, так как «чувство народной сознательной гордости требует торжественного публичного изъявления уважения к достоинствам и заслугам незабвенного певца земли русской», — писал по этому поводу Н.В. Кукольник А.Ф. Львову 13 февраля 1857 года. Однако из составленного Кукольником проекта пригласительного билета на панихиду Львов, и в этом случае не сумевший скрыть своей завистливой неприязни к великому композитору, вычеркнул все, что казалось ему чрезмерно лестным для того. Поэтому в окончательном тексте значилось, что «Гг. придворные певчие с высочайшего соизволения будут служить панихиду в память бывшего их капельмейстера Михаила Ивановича Глинки...». Правда, завершали приглашение слова: «О чем извещаются все, кто своим присутствием желал бы почтить его память как знаменитого отечественного композитора».
Около двух часов дня 23 февраля «много гербованных карет стояло у подъезда к храму, но большинство молившихся пришло пешком, многие с противоположного конца города...» В церкви встретились многие друзья и почитатели Глинки. Туда пришли А.П. Керн, поэт князь П.А. Вяземский, лицейский товарищ Пушкина барон М.А. Корф, A.B., В.В. и Н.В. Стасовы, Н.В. Кукольник; несомненно, были там и любившие Глинку певицы-любительницы сестры П.А. и H.A. Бартеневы. Стройно пел хор придворных певчих. «Со святыми упокой...», «Вечная память...» В заключение «полное чувства» краткое слово сказал, вопреки попыткам А.Ф. Львова этому помешать, священник В. Полисадов.


 
       Категория  Глинка » Жизнь в Берлине

Жизнь Глинки в БерлинеК конечной цели, куда должны были привести «трудные, но весьма занимательные упражнения с Деном, примененные впоследствии с пользою для отечественной церковной музыки» - к сочинению трехголосной литургии Иоанна Златоуста «для причета» (причта), а не хора, — Глинка прийти, однако, не успел. В архиве его не сохранились и черновые наброски этого сочинения.
Мыслям о развитии духовной музыки сопутствовали у Глинки серьезные раздумья о музыкальном искусстве вообще. Поверяя их композитору В.Н. Кашперову, в письме от 10/22 июля 1856 года он заметил: «Хотел было написать вам целую диссертацию о музыке, о русской науке и прочем, но так как я еще не теряю надежды свидеться с вами в Берлине ... и я живую беседу предпочитаю мертвой, письменной, то теперь ограничусь немногими афоризмами.
Все искусства, а следовательно и музыка требуют:
1)Чувства (L'art est le sentiment-Искусство-это чувство) — ЭТО получается от вдохновения свыше.
2)Формы. Forme значит красота, т. е. соразмерность частей для составления стройного целого.
Чувство зиждется — дает основную идею; форма — облекает идею в приличную подходящую ризу.Условные формы, как каноны, фуги, вальсы, кадрили и прочие, все имеют историческую основу. Чувство и форма — это душа и тело. Первое — дар Высшей благодати, второе приобретается трудом, — причем опытный и умный руководитель — человек вовсе не лишний...»
По словам В.Н. Кашперова, по приезде его в Берлин в сентябре 1856 года, Глинка с ним «не раз беседовал, как вдохновенный музыкант», вероятно, развивая и углубляя соображения, ранее высказанные им в письме. Как очень верно заметила O.E. Левашова в своей монографии «Михаил Иванович Глинка», в этих тезисах сформулированы основные принципы творчества композитора, то есть «романтический тезис «вдохновения свыше»... освещается светом Разума и требованием труда в искусстве».
В.Н. Кашперов в Берлине проходил курс контрапункта у Дена, однако, Глинка, по-видимому, тоже давал ему музыкальные советы. Двум молодым немецким певицам он преподавал пение, надеясь «пристроить» их впоследствии в Итальянский театр. Для концерта певицы В.Л. Бьянки в июле Глинка инструментовал романс А.Алябьева «Соловей».
Несмотря на жаркое лето, жизнь в Берлине Глинке пришлась по душе. Днем в «домашнем шлафоре» он занимался, а всякий вечер (если не дул «широкко» — так на итальянский манер Глинка прозвал горячий летний ветер) выезжал на извозчике за город с Деном или Густавом. Ему нравились «милые» окрестности Берлина, где деревья были «чудо как высоки и зелены», а сады и цветники «отделаны» очень изящно, «с немецкой аккуратностию».
В августе Глинка собирался посетить «классически-романтические горы Гарц», куда он звал приехать из Парижа и В.П.Энгельгардта, но эта поездка не состоялась. До начала сезона, когда должны были открыться театры, Глинка бывал на квартетных вечерах у Дена, а органист К.А. Ха-упт играл ему на органе сочинения И.С.Баха. У родственницы Дена Михаил Иванович слушал трио Й.Гайдна и большое трио Es-dur (соч. 70, № 2) Л. Бетховена (лаконично отозвался о нем: «вещь хорошая»). В начале августа начались дожди. Приближалась осень. «... Вам известно, что я настоящий барометр», — писал Глинка Энгельгардту. Вскоре он переехал на зимнюю квартиру в тихий тогда квартал Фридрихштадт, в стороне от шумной деловитости центра города. Теперь в ясные осенние дни Михаил Иванович мог прогуливаться в недалеком Тиргартене.
Он звал A.B. Стасова принять участие в своих «пешехождениях» или «выбирать плоды» — «пом д'амуры» (томаты) и «квиты» (айву) на красочно-живописных прилавках Жандармского рынка по соседству. Новая квартира на солнечной стороне улицы, с передней и «двойными окнами», оказалась уютной и, главное, теплой (по мнению Глинки, печи в Берлине вообще были «устроены прекрасно»). Поблизости жили Кашперовы.
Свой новый адрес (Францезишештрассе, 8) Михаил Иванович сообщил друзьям, и в ближайшие месяцы его посетили дирижер Гунгль, знакомый ему еще по летним концертам в Павловском вокзале, и А.Г. Рубинштейн; его Глинка принял холодно, не простив ему статьи о русской музыке в венском журнале «Blatter für Musik, Theater und Kunst» в 1855 году. А сам Глинка навестил посетившего проездом Берлин графа Матв. Ю. Виельгорского, был принят им «как родной» и узнал от него, какое впечатление произвела его, Глинки, музыка на знаменитого Мейербера, слышавшего летом в Спа «Камаринскую» и Польский: «Он был ею ошеломлен!» Устроилась «приятно-тихая» жизнь. Однообразная и покойная, она, по признанию самого Глинки, давно уже составляла его «главное желание». Утром он занимался, гулял (в дурную погоду подолгу сиживал у открытого окна в гостиной, наблюдая уличную жизнь); днем он играл фуги Баха и сочинения композиторов XVII столетия, давал уроки пения и инструментовки Кашперову. Но главное — занятия с Деном подвигались теперь «шибко». 2/14 октября он писал сестре, что «впился в работу с злейшим ухищрением злобы». Отдохнув от петербургских впечатлений, он теперь был даже не прочь «завернуть в местечко Париж» весной будущего года...
В октябре начался «сезон». Открыл двери оперный театр. В последние месяцы 1856 года Глинка слушал там «Фиделио» Л. Бетховена, «Орфея», «Ифигению в Авлиде» (по словам композитора, А. Кестер — Ифигения и И. Вагнер — Клитемнестра были «бесподобны»), «Ифигению в Тавриде» три оперы В.А. Моцарта: «Милосердие Тита», «Свадьбу Фигаро» и «Волшебную флейту». В.Н. Кашперов вспоминал, что не умевший «сдерживать себя ни в похвалах, ни в порицаниях», Глинка в опере призывал бывших с ним слушать музыку в благоговейной тишине, но сам поднимал иной раз такой шум, что однажды к нему в ложу пришел сам Д. Мейербер, заявив, что говорят, будто тут есть «какой-то маленький русский, который шумит на весь театр»!
Начались концерты в Певческом обществе (Sing-Verein) и соборного хора в Певческой академии (Sing-Akademie).
Глинка слушал Мессу h-moll («произведение колоссальное») и Мотет И.С. Баха, Реквием Л. Керубини, сочинения Палестрины, 0. Лассо, А. Лотти, Д.А. Фиорони, И.Эккарда, фортепианные сочинения Ф. Мендельсона, Л. Бетховена и другие пьесы.


 
       Категория  Глинка » Глинка в Германии

Глинка в ГерманииМежду тем, сочинение «Двумужницы» затягивалось. Либреттист, по мнению Глинки, «дремал»; в своем нетерпении иметь в руках готовый текст, композитор не желал понять, что столь серьезная работа требует времени; он нервничал, сердился и «страдал» — прихварывал. Наконец, в результате сплетен, похожих на явную клевету, Глинка порвал отношения с Василько-Петровым... и «Двумужница» была навсегда отложена в сторону. Друзья призывали Глинку сочинять, но тот неизменно отвечал: «На это моего согласия нет». Виноватыми были расстройство здоровья («дух бодр, а плоть немощна», —писал композитор К.А. Булгакову в сентябре 1855 года), петербургская погода («Нет сомнения, что главною причиною моих жестоких страданий — здешний суровый климат», — сообщал Глинка тому же адресату немного раньше).
Для оправдания своей композиторской бездеятельности (прежде всего в собственных глазах) он приводил и другие, малоубедительные причины. Нельзя, мол, теперь писать оперу без заимствований из «старухи» — его «Жизни за царя», и вообще зря «не надобно слепить глаз», или то, что из—за «Двумужницы» ему пришлось бы дольше задержаться в «ненавистном Питере»». А Н.В. Кукольнику он прямо заявил, что бросил писать оперу, так как «театр теперь более свинья, чем когда-либо» (а в Русской опере как раз готовилась в то время постановка «Русалки» Даргомыжского!).
Но, по-видимому, ближе всего к истине Глинка был все же тогда, когда писал Людмиле Ивановне 28-29 июля 1855 года: «Здоровье важнее всех музык на свете». Нервная система его была, конечно, чрезвычайно расшатана и нуждалась в лечении настоящем, а не с помощью пилюль из хлебного мякиша, которыми его пользовал доктор Гейденрейх. Это видно из поведения Глинки в те годы: нервной непоседливости, изменчивого состояния духа, переменчивости во мнениях, неровного обращения с окружающими. Без всяких действительно серьезных на то причин Глинка писал В.П. Энгельгардту 29 ноября 1855 года: «Досады, огорчения и страдания меня сгубили, я решительно упал духом ( demoralise ). Жду весны, чтобы удрать куда-нибудь отсюда, — и продолжал: — Лучше бы было, однако же, если бы можно было мне ехать в Берлин и Италию. Кстати было бы мне дельно поработать с Деном над древними церковными тонами... это бы повело меня к хорошим результатам».
Действительно, возникшие тогда у Глинки «соображения насчет церковной отечественной музыки» в некоторой мере нарушили владевшие им скуку и апатию. Решение этой новой для композитора музыкальной задачи главным образом и заполнило последний год его жизни в России. В августе в Петербург возвратились Людмила Ивановна и Оленька. После некоторых «вариаций» в настроениях Глинки (он то желал отгородиться стеной от половины сестры, то требовал оставить все как было) зиму решено было провести вместе, отложив мысль об отъезде в Берлин и Париж до весны.
Потянулись долгие, несколько однообразные осенние, потом зимние дни. Окна квартиры в Эртелевом переулке выходили на юго-запад, и в морозные дни вечернее солнце озаряло натопленные просторные комнаты. Утрами, после густых снегопадов, по тихой улице бесшумно скользили извозчичьи сани. В сумрачные дни оттепелей Глинка из дома не выходил. У него в зале, «прекрасной... для квартетов и других музыкальных продовольствии», по-прежнему собирались друзья и «музыканили». На трех роялях играли сделанные А.Н. Серовым и В.П. Энгельгардтом переложения отрывков из опер хозяина дома и, несомненно, также сочинения единственно признаваемых: им композиторов-классиков.
Программы домашних концертов у Глинки разнообразили той зимой пение недавно познакомившейся с ним молодой ученицы A.C. Даргомыжского Л.Я. Беленицыной (в замужестве Кармалиной) и игра на фортепиано недавно приехавшего из Нижнего Новгорода девятнадцатилетнего М.А. Балакирева, которому Глинка прочил большую музыкальную будущность.
В Филармонические концерты в Дворянском собрании Глинка по зимам не ездил. Но 9 декабря вместе с сестрой был все же в ложе в Большом театре и «видел» Л. Лаблаша в партии Бартоло. Ничего нового Глинка за ту осень не сочинил, сделал только обработку романса для Д.М. Леоновой «Слеза», переложил для фортепиано два отрывка из опер Глюка, да записал по памяти Мазурку, под которую в детстве он танцевал на балах в Новоспасском.
Любимой племяннице Оленьке, для которой год тому назад он сочинил «Детскую польку», Глинка рассказывал сказки, рисовал картинки, играл на рояле и пел песенки. Подошли рождественские праздники. Для Оленьки в гостиной сияли огни высокой елки, блиставшей позолотой игрушек и нитями серебряного дождя. Прошел Сочельник, и в первый день Рождества он попросил Людмилу Ивановну устроить елку и для него и заявил, что позовет на нее «кого хочет». Вечером 26 декабря в зале вокруг елки Михаила Ивановича собрались Даргомыжский, сестра его Софья Сергеевна с мужем, художником Степановым, и семейство Беленицыных, — все те, кого Глинке хотелось видеть вдзле себя,. Оживленный и немного шумный вечер пролетел весело и непринужденно. Пели, играли на фортепиано в 4 руки и танцевали мазурку, но Глинка не смог уже сам встать с колена в одной из фигур танца, затеянного Даргомыжским.
Через неделю скромно встретили Новый год. И уже в первом письме, помеченном 1856 годом, Глинка писал К.А. Булгакову о «своей единственной отраде» — надежде уехать в Германию ранней весной. Вскоре начались необходимые хлопоты о заграничном паспорте (о своих недавних парижских переживаниях он уже больше не помнил). Мысль о близком отъезде так Глинку «вдохновила», что на некоторое время своеобразно «пробудилась и его муза». В середине января он подарил Я.В. Самойлову музыку для куплетов англичанина «Теперь вот будет мой жениться», которые тот пел в водевиле «Купленный выстрел». В начале февраля Глинка сочинил «Ектению первую» для смешанного хора и духовное песнопение «Да исправится молитва моя» для двух теноров и баса. (В начале апреля, в Великом Посту оба сочинения удачно исполнили монахи в Сергиевской лавре, но сам Глинка от поездки туда воздержался, и слушала его музыку одна Людмила Ивановна.) 8 февраля композитор принялся за новую, третью редакцию «Вальса-фантазии» и кончил ее 9 марта. После чего написал одно из лучших своих вокальных сочинений «Не говори, что сердцу больно». Проникновенное, полное тоскливой безнадежности, выразительно продекламированное размышление много изведавшего, усталого человека, подводящего итог своей невеселой жизни, последний романс Глинки вскоре вышел из печати и композитор еще до своего отъезда мог, вероятно, держать в руках свежие его экземпляры.
Главным образом занимали его теперь хлопоты о получении паспорта и почтовой кареты для путешествия (которую «приказал оставить» ему А.П. Чаруковский, любитель музыки и чиновник в ведомстве путей сообщения). К его удовольствию, удачно прошли концерты Д.М. Леоновой в Москве и в Петербурге, где певица впервые выступала с «Молитвой» Глинки, а большой оркестр «играл отлично» ноктюрн Гуммеля-Глинки и «Вальс-фантазию» в новой редакции. И все же сам Глинка, жалуясь на глубокую апатию, на концерте не был.

 
       Категория  Глинка » Двумужница

Глинка начал работу над оперой "Двумужница"Наступила осень. Длинней стали вечера при свечах, темнее ночи, переменчивая погода — сырей и прохладней. В коридорах деревянной дачи задули сквозняки. От них Глинка ежился и кутался в теплые пледы. Друзья навещали реже. Энгельгардт уехал за границу. Прелесть тихих хрустальных дней в роскошном золоте и кармине опустевших царскосельских парков мало прельщала озябшего Глинку. Он заспешил с отъездом в город.
Коляску извозчик остановил у двери парадного подъезда длинного трехэтажного дома в не слишком модном Эртелевом переулке, мощеном крупным булыжником. Меж камнями пробивалась трава, копошились воробьи. Из-за дощатого забора с наглухо закрытыми воротами выглядывала крыша деревянного домика. Птицы перепархивали по свешивавшимся на улицу веткам берез. Со ступенек экипажа тяжело спустился на тротуар Глинка, за ним, шурша воланами платья, сошла Людмила Ивановна в лиловом капоре с лентами, няня вынесла на руках Оленьку в розовом «конверте» с кружевами. С улицы первая парадная дверь вела к Людмиле Ивановне, а левая — на половину Глинки.
«Квартира наша прелесть», — вскоре сообщал довольный Глинка Энгельгардту в Швейцарию. Людмила Ивановна наняла ее еще летом у «доброй хозяйки», старушки Томиловой, проживавшей в том же доме с сыном, коллежским секретарем. На весь бельэтаж растянулась анфилада из пяти просторных комнат и залом в 4 окна на улицу; он был «... для музыки чрезвычайно обширным и с хорошим резонансом», отметила в своих воспоминаниях Шестакова. И вскоре музыка там действительно зазвучала: уже 16 сентября, в письме к тому же Энгельгардту, Глинка известил его о состоявшемся у него квартетном вечере, а немного позднее еще и о том, что «немцы (A.B., В.В., Л.В. Мауреры) потешали его музыкой «несколько раз». 11 ноября 1854 года П.П.Дубровский, в письме к С.А. Соболевскому, упомянул, что «У Глинки по пятницам бывают прекрасные музыкальные вечера... Впрочем, у него почти каждый день сходятся разные артисты...» Заботами Людмилы Ивановны в доме было тепло и уютно, не было недостатка и в угощении.
Устроившись в своем кабинете, Глинка стал продолжать «Записки», кончил инструментовку пьесы Вебера и Ноктюрна («В память дружбы») И. Гуммеля, посвятив работу Людмиле Ивановне. Начался последний, почти двухлетний период его петербургской, а главное, творческой жизни.
Однако обычная нервная непоседливость Глинки и тут вскоре омрачила это мирное, семейное существование, к которому он, казалось бы, стремился еще так недавно, судя по его последним письмам из Парижа. На севере ему стало «неловко». «Как волка ни корми, все в лес хочет», — жаловался Глинка Энгельгардту, забыв о своих прежних настроениях, и просил того «побыть» в Италии до его приезда. Композитор собирался уехать в Германию или просто в Москву, навестить Нестора Кукольника на Дону, наконец, поселиться с Людмилой Ивановной в Париже. Глинка опасался морозов и снега («каково-то мне будет?»). Между тем в полном разгаре были военные действия в Крыму, и всякие отношения с Францией были давно полностью прерваны. Отправляться же в Италию, а тем более странствовать по России в зимнее время Глинка был физически совсем уже не способен. Да он и сам, вероятно, вскоре это понял, смирился, и к концу 1854 года подобные мысли из писем его исчезли. «На дворе гадко, на душе тяжело», — написал он в одном из писем Энгельгардту.
Еще печальнее его признания Н.В. Кукольнику в письме от 12 ноября 1854 года: «муза моя молчит, отчасти, полагаю, от того, что я очень переменился, стал серьезнее и покойнее, весьма редко бываю в восторженном состоянии, сверх того мало-помалу у меня развилось критическое воззрение на искусство и теперь я кроме классической музыки, никакой другой без скуки слушать не могу. По этому последнему обстоятельству, ежели я строг к другим, то еще строже к самому себе...»
Последние его слова повторяют сказанное Глинкой Мейерберу незадолго до того в Париже. А из воспоминаний Ф.М. Толстого (Ростислава) известно, с какой строгостью судил Глинка музыку «Жизни за царя» в беседе с ним по поводу его критического разбора оперы. Кроме указаний на итальянский характер многих ее номеров, композитор упрекал себя за отход от «коренного, рационального», по его выражению, русского оперного стиля. Непонятно только одно: на какие образцы, говоря это, Глинка опирался, так как именно «Жизнь за царя», несмотря на указанные автором недостатки, и положила начало русского оперного стиля. Может быть, более совершенным его образцом Глинка считал вторую свою оперу? Возможно также, что размышления тех лет привели его к новым художественным выводам, воплотить которые он надеялся в своей третьей опере «Двумужница». Ведь по его признаниям в письмах к Н.В. Кукольнику и В.П. Энгельгардту, сюжет оперы «давно уже вертелся» в его голове, хоть работу над ней он начал лишь в апреле 1855 года. (В нее композитор намеревался включить музыку, сочиненную для «Тараса Бульбы»)
В долгие зимние месяцы, когда Глинка редко выходил из дома, он составил план этой трехактной оперы для ее либреттиста В.П. Василько-Петрова, пересмотрел некоторые из своих юношеских пьес (в том числе «Ночной смотр» ), играл на скрипке, слушал много музыки у себя, а Ноктюрн Гуммеля в Филармоническом концерте, но, главное, продолжал, и в конце марта закончил написание «Записок».
Начав их «с эпохи» своего рождения, в 1804 году, последнюю точку Глинка поставил, рассказав о возвращении в Россию в 1854 году. «Не предвижу, чтобы впоследствии жизнь моя могла бы подать повод к повествованию», — заметил он в одном из писем к Н.В. Кукольнику. Последние слова дают, по-видимому, ключ к пониманию композиционного строения «Записок». Дело в том, что, несмотря на общее их единство, они все же «распадаются» на два неравных фрагмента. В первом из них три части (девять периодов), посвященные жизни и музыкальным сочинениям автора до отъезда его в Париж, в 1844 году. Справедливо полагая эти годы, полные и удач, и драматических событий, самыми значительными из уже прожитых им, следующему десятилетию (1844-1854), протекшему в России и за границей много спокойнее, — он посвятил уже только одну четвертую часть (пять периодов). А затем, в соответствии с намеченным планом «Записок», вообще прекратил их «писание», считая дальнейшее свое существование не заслуживающим особого внимания, и, может быть, так же не желая «до времени» касаться упомянутого выше нового его оперного замысла, — «Двумужницы», не записанные отрывки откуда Глинка играл друзьям весной 1855 года.
Главную женскую партию Груни-двумужницы он предназначал Д.М. Леоновой. Молодая певица впервые пришла к Глинке осенью 1851 года, и пением ее Глинка остался очень недоволен. Получив от него несколько вокальных советов, она, по ее словам, «много работала». Прослушав Леонову в начале ноября 1854 года, Глинка уже считает ее своей ученицей, а 19 января следующего года сообшает Н.В. Кукольнику о том, что она у него «прилежно учится, и не без успеха».

 
       Категория  Глинка » Париж

Глинка в ПарижеА «умственных удовольствий» для Глинки в Париже нашлось, конечно, предостаточно. В «чудо-Лувре» он снова осмотрел «лучших художников всех школ превосходнейшие экземпляры» и античные мраморные статуи («весьма примечательные»). Вместе с Анри Мериме Глинка бродил по извилистым и тенистым улочкам на левом берегу Сены, среди узких и высоких средневековых домов; входил в церковь святого Юлиана-Нищего и слушал орган под суровыми сводами храма святого Северина ; видел «древности», выставленные в недавно открытом готическом отеле де Клюни; из сквера у его стен, полного фрагментов скульптурного декора исчезнувших старинных зданий, смотрел на мощное величие древнеримского дворца Терм — античных бань. «Древностей исторических не изучить и в год», — писал Глинка А.Н. Перову 22 августа/3 сентября 1852 года.
В Ботаническом саду оказался «риноцерос удивительный», а в зверинцах на Елисейских полях можно было видеть великолепных хищных зверей.
Концертный сезон в Парижской консерватории начался осенью (Глинка нашел вполне удовлетворительным исполнение симфоний Моцарта, а Пятой Бетховена, по-прежнему, вычурным). Попыток исполнить в Париже собственные сочинения он больше не делал, и с Г. Берлиозом встретился всего один раз. «Я ему уже не нужен и, следовательно, приязни конец», — не без горечи заметил Глинка позднее, в письме к Н.В. Кукольнику от 12 ноября 1854 года.
В Комической опере (где было невыносимо душно из-за благоухающих парфюмами парижанок) Глинка смотрел «Иосифа» Э.Н. Мегюля и присутствовал на премьере оперы Л. Обера «Ма-рио Спада» в ложе вместе с доном Педро и «недавно отыскавшейся» молодой «няней» Нини. (О представлениях в находившейся тогда по соседству с улицей Россини Большой оперы Глинка нигде не упомянул.) В драматическом театре «Водевиль» он прослезился от игры Мари Дюмон в драме Александра Дюма-сына «Дама с камелиями». Судя по его письмам и «Запискам», имя Рашели Глинку к себе не притягивало и в театре «Французской комедии» он, как кажется, не бывал.
Пока стояла мягкая погода, Глинка и дон Педро охотно появлялись в парижских садах, на «Сельских балах», где под открытым небом «канканировали не совсем дурно миловидные лоретки».
С приближением зимы «завелось» домашнее музицирование в зале у самого Глинки. Учительница музыки госпожа Босэ привела к нему своих учениц и молодого сына; все они играли на фортепиано и занимались с Глинкой итальянским и пением. Сам он посещал иной раз семью Дюпор, друзей Мериме, где любители и любительницы пения « очень ловко » пели всевозможные ансамбли, вероятно, из современных опер.
В конце августа по старому стилю Глинка сообщил А.Н. Серову, что принимается за работу над задуманной еще в России симфонией. «... Это будет «Тарас Бульба», — написал тот В.В. Стасову 16 сентября 1852 года, — он /Глинка/ несколько раз играл мне оттуда основные мысли. Будет славно, можно поручиться наперед — и будет, как всегда у него, оригинально в высшей степени, потому что он идет своим, особенным путем». Однако именно здесь и крылась причина, по которой симфония так и не была сочинена. Удачно написав начало «первого allegro» и немного продвинувшись дальше, Глинка в письме к сестре от 18/30 октября 1852 года вдруг, как бы мимоходом, заметил: «Тарас приостановился — еще не дозрел». На самом же деле партитуру он отложил в сторону навсегда. Судя по «Запискам», дело было в том, что в этом сочинении Глинка, по его мнению, не смог «выбиться» из рамок традиционного симфонизма, «немецкой колеи» в развитии музыкального материала. А партитуру неудавшегося «Тараса» дон Педро, по словам Глинки, уничтожил (впрочем, по мнению В.Ф.Одоевского, он просто увез ее с собой за границу, где она, вероятно, и затерялась после смерти дона Педро и распродажи его имущества в 1885 году.) Ни за какие другие сочинения за время его парижской жизни Глинка не принимался.
Теплой парижской зимой без мороза и снега Глинка «из предосторожности» почти постоянно оставался дома и, по его признанию, «хандрил». Правда, по совету Анри Мериме, «для рассеяния» он начал изучать «древних классиков»: Гомера, Софокла, Овидия. Прочел он также «Декамерона» Боккаччо и «Неистового Ролланда» Ариосто, а «Сказки 1001 ночи» и романы Поля де Кока «бойко и отчетливо» прочла ему вслух «няня» Аделина.
В тишине зимних дней Глинка, ничего сам не сочиняя, над многим раздумывал и многое переоценивал. Когда навестившему его Д. Мейербе-ру он высказал свой «взгляд на искусство» и тот удивленно заметил: «Но вы же чрезвычайно требовательны», — то Глинка с достоинством ответил, что имеет на это право, так как прежде всего строг к собственным сочинениям.
Посещали Глинку и русские друзья: « панславянские товарищи » H.A. Мельгунов и Б.Г. Глинка-Шаврин, варшавский знакомый А.К. Козач-ковский. Н.С. Волков, дважды изображавший Глинку, в 1834 и 1837 годах, «от нечего делать» набросал карандашом еще один, и «очень удачный», по мнению композитора, портрет («сходство поразительное», — сообщил он сестре в январе 1853 года). Впрочем, пробные литографические оттиски с него оказались неудачными, портрет разонравился и, по—видимому, был уничтожен. Весной 1853 года Глинка особенно сблизился с князем Алексеем Дмитриевичем Салтыковым, дипломатом и путешественником, рассказывавшим ему об Индии и дарившим красивые рисунки своей работы. Его Глинка принимал уже на новой квартире (43, улица Рише), удобной и очень опрятно меблированной. Наняли и хорошую кухарку — смуглую «индейку» из Пондишери. (Это было тем более важно, что в теплое время года гостеприимный Глинка любил угощать соотечественников «хозяйскими» обедами, притом сам выбирал «плоды» на рынке и вообще «ловко распоряжался».)
Два замечательных портретных рисунка сделал с него в те годы и актер В.В. Самойлов. На одном из них композитор в очках изображен удобно поместившимся за пианино и читающим ноты, не замечая птицы, усевшейся за его спиной. Очень характерен и другой; на нем приветливо беседующий Глинка, бородатый, с неприглаженным хохолком над лбом, в голубовато-зеленой домашней куртке и светлых брюках, вполне соответствующий данному им в одном из писем к сестре прозванию «майор-брюхан». Несмотря на то, что доживал он тогда всего лишь четвертый десяток лет, Глинка не по годам рано обрюзг и начал стариться. «Весьма тучнею», «живу как байбак», «... старею, становлюсь причудливее прежнего», «музыкой занимаюсь весьма немного», — сетовал он в письмах к Людмиле Ивановне. «Отвести душу» ему было не с кем.
Сказывалось это прежде всего на душевном его состоянии. «Шум света, театры, даже путешествия, все мне надоело, жажду тихой жизни в кругу своих», — писал Глинка сестре 2/14 февраля 1854 года. Он начал тяготиться Парижем, появилась «ностальгия», тоска по России. Глинка спрашивал себя: «Зачем я здесь? Право, сам не знаю».
Подумывать об отъезде домой он начал уже в первый свой «парижский» год, но позднее решил зимовать «там», в климате здоровом, сухом и умеренном» (притом, в комнате, натопленной столь жарко, что там «могли бы зреть апельсины», по словам дона Педро).

 
       Категория  Глинка » Франция

Глинка прибывает в ПарижК счастью, «писать ноты» композитору было легче, чем подписывать свое имя. Письма он диктовал «неустановленному лицу» из ближайшего окружения. И в августе, после отъезда из Варшавы Людмилы Ивановны, Глинка подал новое заявление о заграничном паспорте («для поправления здоровья»). Хлопоты затянулись. Дела по наследству требовали присутствия его в столице, и в середине следующего месяца он решился ехать в Петербург. Вместе с доном Педро в удобной почтовой карете и при превосходной погоде они благополучно прибыли туда 24 сентября 1851 года.
Смерть матери для Глинки оказалась своего рода рубежом в жизни и творчестве. В сущности, в последние шесть лет жизни его существование не было больше омрачено никакими несчастьями. И все же, с возрастом были подточены его физические, а, главное, творческие силы. И, по-настоящему, сочинил он в те годы только одно относительно крупное произведение: «Полонез на тему испанского болеро (по случаю коронации Александра II); попурри «Воспоминание о Кастилии» было капитально переработано в Испанскую увертюру («Ночь в Мадриде»), переработал Глинка также и Вальс-фантазию. Кроме того, он написал лишь несколько фортепианных и вокальных пьес, два духовных песнопения, а также сделал около двадцати оркестровок и переложений своих и чужих фортепианных и вокальных сочинений. Несмотря на высокую художественную ценность всего этого, нельзя не признать, что количественно итог тех лет несравним с высокой активностью гения Глинки в более ранние годы.
Вот и сейчас в Петербург Глинка ехал без творческих намерений, надеясь поскорей устроить дела и уехать в Андалузию, страну « теплую, веселую » и недорогую.
Приветливым, солнечным утром 26 сентября А.Н. Серов помчался на Большую Конюшенную улицу и, в номере гостиницы Волкова, застал Глинку («... Он почти не выезжает, потому что нездоров...»). Гостя Глинка радушно обнял и поцеловал. «Что меня чрезвычайно радует, — продолжал Серов в цитированном выше письме к В.В. Стасову от 3 октября 1851 года, — это живой энтузиазм Глинки ко всему отличному в искусстве. Он как будто помолодел и посвежел в этом отношении...» По просьбе Глинки на следующий же день Серов «притащил» ему партитуру оперы «Иосиф в Египте» Э.Н. Мегюля. Глинка обедал в трактире, но увидев ноты, «почти есть не мог, — выскочил из-за стола и начал внимательно смотреть каждую строчку». При расставании он просил Серова почаще приходить к нему «уже на его квартиру».
Действительно, к 3 октября Глинка поселился на Моховой, близ Пантелеймоновской улицы, в доме Мелехова (в котором раньше жили родители В.П.Энгельгардта, а позднее — вся семья Стасовых). Вскоре композитор «обзавелся фортепьянами», стал собираться музыкальный «народ», и по пятницам началось «играние» в четыре и восемь рук. В один из таких вечеров Энгельгардт «угостил» Глинку его «Арагонской хотой», переложенной им на два рояля в 8 рук. В тот же вечер играли еще увертюры к «Кориолану» Бетховена, Керубини и «Сказку о прекрасной Мелузине» Мендельсона (Глинке и его гостям пьеса показалась «кислой»). Обо всем этом Серов сообщал В.В. Стасову во Флоренцию в письме от 6/18 ноября 1851 года.
Не сочиняя и не задумывая ничего нового, в середине октября Глинка послал партитуру «Ночи в Мадриде» В.Ф. Одоевскому. Тот нашел «испанскую штучку» прекрасной, но слишком короткой, и дал совет сделать ее «подолговязей». (Впрочем, над партитурой пьесы Глинка больше не работал.)
Вскоре погода начала портиться, расстроилось и здоровье композитора. От лекарства доктора Гей-денрейха у Глинки «разыгрались нервы», «болезнь усилилась», дону Педро велено было от него не отлучаться. (Правда, вскоре дело поправил гомеопат Жаль.) Вообще говоря, здоровье Глинки всю жизнь было действительно шатким, и вовсе не только мнительность, над которой охотно посмеивались его друзья, была настоящей причиной частых его недомоганий. К счастью, вскоре приехала сестра Людмила Ивановна и остановилась у своего овдовевшего зятя В.И. Флери. На следующий день она навестила Глинку в его «крошечной квартирке», затем принимала его у себя и, наконец, сдалась на его уговоры. 17 ноября, празднуя день своего рождения, Людмила Ивановна объявила, что остается на зиму жить с братом в Петербурге. 1 декабря они уже поселились в нанятой ею удобной квартире на углу Невского и Владимирского проспектов, в доме Жукова, бывшем Барбазане, где Глинка останавливался в 1828-1829 годах.
В большую залу, уже с тремя роялями (Энгельгардт поставил там и свой инструмент), Глинка, вероятно, выходил после утреннего кофе, в халате и домашних туфлях (каким позднее нарисовал его В.В. Самойлов). За окнами, по Невскому, чисто выметенному дворниками в передниках с бляхами, проносились запряженные парой лошадей легкие сани, ровными каре маршировали солдаты; на тротуарах офицерские шинели перемежались шубами и салопами штатских прохожих; пестрели военные фуражки, собольи шапки и дамские капоры. Блестели буквы на вывесках и позолоченные крендели булочных, припорошенные свежим снегом, сверкавшим на зимнем солнце.
На новой квартире Глинка понемногу начал сочинять — написал «Первоначальную польку» для четырех рук, сделал новую редакцию своей сонаты для альта, переложил для фортепиано несколько отрывков из собственных опер. Он давал также вокальные советы певице Д.М. Леоновой и музыкальные А.Н. Серову (сочинявшему тогда оперу «Майская ночь»). Его навещали друзья и знакомые.
Однако больше всего Глинку по-прежнему занимали его «музыкальные академии», домашнее музицирование по пятницам «на фортепианах» в 8 и даже в 12 рук. Главным образом исполняли арии из опер Глюка «Ифигения в Тавриде», «Ар-мида», «Алыдеста», с участием гобоев и фагота (в аранжировке Д.В. Стасова), симфонии Бетховена. Пели певицы-любительницы А.Я. Билиби-на, В.И. Бунина, А.И.Гире, Изабелла Грюнберг, М.В. Шиловская, В.П. Опочин. Играли: Дмитрий Стасов и А.Н. Серов («fortepiano I») и В.П. Энгельгардт и К.Л. Вильбуа («fortepiano II»). Позднее П.П. Дубровский привел в дом еще М.Л. Сантиса, «прекрасного пианиста и очень милого человека», по отзыву Глинки. Музыкантов, потребных для игры в 12 рук доставлял Энгельгардт. Он же раздобывал нужные ноты.
Зимними вечерами, в длинном, полутемном зале, где свет от свечей падал лишь на нотные пюпитры, Глинка сосредоточенно слушал музыку, прохаживаясь из конца в конец комнаты, заложив руки за спину. (« Истязанием мученика Бетховена » назвал свое, слегка шаржированное изображение этой сцены H.A. Степанов). На диване и в креслах у круглого стола неподвижно замерли приглашенные насладиться «мусикийскими забавами» — кузина Н.И. Рындина, « розовый доктор» Л.А. Гейденрейх, дирижер Русской оперы К.А. Лядов. В соседней комнате бесшумно хозяйничала Людмила Ивановна. За стенами дома затихал столичный город.
Из сочинений Глинки в Петербурге в Александрийском театре в тот сезон несколько раз исполнили «Тарантеллу».

 
       Категория  Глинка » В Варшаве

Глинка в ВаршавеКроме того, слишком сильным оказался и контраст между однообразной поэзией русской усадьбы и только что покинутой залитой горячим солнцем Испанией, оживленной жизнью европейской, но все еще «мавританской», ее грандиозной природы и древних камней, ярких красок, резкой смены слепящего света и черной тени, среди благородных и радушных испанцев, их красивых и терпких напевов, звуков гитары «в бархатной тьме» южных ночей. Как бы то ни было, Глинка решил получить совет доктора Л.А. Гейденрейха, знавшего, как он полагал, все тонкости его организма (и близкого друга к тому же), и направился было в столицу.
Из этого тоже ничего не вышло. Не дождавшись дня венчания сестры, Глинка выехал в Петербург через Смоленск, но там почувствовал себя так скверно, что велел повернуть лошадей обратно. Вскоре «Финский вестник» сообщил о неудачном приезде его в столицу: «Он был уже на пути... как на первой станции... неожиданный холодный ветер охватил его и нервная боль вынудила в то же время вернуться в город, чтобы искать пособия медика. Может быть Петербург, по связанным с ним неприятным воспоминаниям, все еще не внушал мнительному Глинке достаточной симпатии, а поэтому и стремился он туда недостаточно настойчиво? Во всяком случае, на всю зиму он решил остаться в Смоленске, и о болезнях некоторое время речи не было. «Страдания» (о которых слышно не было в Испании) начались позднее, когда к Глинке и дону Педро присоединилась сестра композитора Людмила Ивановна. Втроем они зажили «душа в душу» в доме у Никольских ворот, близ мощной городской стены.
Творческая фантазия Глинки немедленно пробудилась. В Смоленске он сочинил тогда для фортепиано «Воспоминание о мазурке», «Баркаролу», Вариации на шотландскую (ирландскую) тему (изданные впоследствии Ф.Стелловским с эпиграфом из стихотворения К.Н.Батюшкова: «О, память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной...») и «Молитву» (к ней позднее подошли «слова» М.Ю. Лермонтова «В минуту жизни трудную», и она превратилась в пьесу для голоса, хора и оркестра).
Для голоса и рояля он написал романсы: «Ты скоро меня позабудешь» (на стихи Ю. Жадовской) и «Милочка» (посвященный Л.И. Шеста-ковой), для которой «взял» мелодию кастильской хоты, слышанной им в Вальядолиде.
В тишине зимнего Смоленска «домоседная жизнь» Глинки покойно текла день за днем. Изредка выходя на улицу, он видел древние церкви на малолюдных улицах с одноэтажными домиками, сползавшие с горы вниз, мимо величавого куба пятиглавого собора на холме над рекой; чистейшую белизну далекого Заднепровья под серым мягким небом. Часто летел крупный, бесшумный снег. Звонили колокола. Дома по утрам Глинка сочинял, дон Педро «твердил» этюды Клементи и читал вслух по-испански, а Людмила Ивановна — по-русски и по-французски, вела хозяйство, вечерами, вместе с братом, принимала у себя «душевно расположенных» к ним приятелей и с ними играла в преферанс. Все это продолжалось до 23 января 1848 года.
В Смоленске поселилась сестра Ольга Ивановна с мужем, а дядя его, решив «поважничать», именно в этот день вздумал устроить в Дворянском собрании «великолепный» обед в честь своего нового и знаменитого родственника. В зал Глинка вступил под звуки Польского из «Жизни за царя», многократно пили его здоровье, и в «Северной пчеле» вскоре появилось подробное описание торжества, сделанное жандармским полковником Романусом. Уединенная жизнь сменилась суматошной. Пошли визиты вежливости, везде Глинку просили «потешать публику пением и игрою». Он «впал в дикое отчаяние» и упросил Людмилу Ивановну «поскорей выпроводить» его в Варшаву. Перед отъездом Глинка подал прошение о заграничном паспорте (вскоре получив отказ) и, вместе с доном Педро и «братцем» В.И. Шестаковым, мужем Людмилы Ивановны, прибыл в столицу Польши в середине марта 1848 года. В жизни и творчестве Глинки начался «первый варшавский период», и он оказался очень плодотворным.
Пребывание в Варшаве началось для Глинки и дона Педро неприятным столкновением с польским наместником (и самодуром) князем И.Ф. Паскевичем-Эриванским. Глинка даже подумывал о том, чтобы уехать из города; князь, однако, желал «загладить» происшедшее, зазывая к себе, поил дорогими винами и просил «заняться» его оркестром, который «был не совсем хорош», но Глинку дело заинтересовало и он за него взялся. Бесследно это не прошло ни для него, ни для русской музыки вообще. Несмотря на невысокий профессиональный уровень княжеских музыкантов Глинка вернулся к давней мысли сочинять симфонические fantaisies pittoresques, начало чему он положил еще в Мадриде «Арагонской хотой». Теперь, в Варшаве, хоть и в сокращенном («для этого оркестра») виде, Глинке удалось, наконец, эту пьесу услышать. Может быть, возможность исполнить свое сочинение сразу после его завершения и подала тогда Глинке мысль сочинить для оркестра «Воспоминания о Кастилии», своего рода эскиз к его Второй испанской увертюре. Сам он в «Записках» назвал пьесу «Попурри из четырех испанских мелодий» (веселой хоты, суровой темы мавританского характера и двух сегидилий — оживленной и напевной). По мнению Глинки, «оркестр князя исполнял недурно эту пьесу», так же, как его же «Молитву» (с солировавшим тромбоном), и несколько его переложений фрагментов из опер Х.В. Глюка, музыку которого Глинка «с тех пор начал изучать» и высоко ценил.
Наступило лето, и вместе с варшавским цензором П.П. Дубровским Глинка нередко прогуливался по нарядным городским улицам и в Лазенках. Пришедшая в голову композитора мысль о сходстве между русской народной песней «Из-за гор, гор, высоких гор» (известной также со словами «Как во саде, садике») и слышанной в деревне плясовой мелодией «Камаринской» разбудила его творческое воображение. В августе и сентябре 1848 года на две эти темы он сочинил для симфонического оркестра «русское скерцо» «Свадебная и плясовая», его потом, по совету В.Ф. Одоевского, он назвал «Камаринской».
Значение этого произведения для русской симфонической школы велико. Известны слова П.И. Чайковского, что вся она в «Камаринской», «как дуб в желуде». С замечательным богатством воображения в форме двойных вариаций Глинка создал красивую поэтичную картину из русской народной жизни.
Когда в осенние месяцы в Варшаве объявилась холера, Глинка заперся дома и «перестал выходить из комнат». (В одной из них, за сеткой, летали птицы — «всего до 16»). По вечерам собирался кружок друзей, устраивались танцы, и среди гостей по залу бегали два ручных зайца. В своем «заточении» на Рымарской улице Глинка сочинил романсы «Слышу ли голос твой», «Заздравный кубок» и «Песнь Маргариты» (на слова М.Лермонтова, А. Пушкина и И.Гете в переводе Э. Губера).
Несмотря на привлекательность варшавской жизни, узнав о приезде в Петербург Евгении Андреевны, Глинка сейчас же решил ехать туда для свидания с ней. Погода стояла еще «приятная», хоть по Двине уже шел лед и немного севернее земля оказалась под снегом; путешествие совершилось благополучно, и в середине ноября карета с Глинкой и доном Педро миновала петербургскую заставу.

Каждый из Вас имеет возможность электронный тахометр купить на нашем сайте по приемлемым ценам.

 
       Категория  Глинка » Домой

Глинка возвратился в РоссиюДон Франциско Буэн-и-Морено, бывший контрабандист, а ныне почтенный фабрикант, привел к Глинке лучшего из гранадских гитаристов владельца винного погребка по имени Мургиано, «безграмотного», но замечательно одаренного человека. Мургиано «распоряжался» и играл, когда, на вечере у Глинки, плясали две молодые гитаны и смуглый цыган, похожий на африканца. Три раза в неделю Глинка и сам учился танцевать, «ноги повиновались, но с кастаньетами я не мог справиться», — вспоминал он позднее в «Записках». (В последствии в Петербурге H.A. Степанов не преминет изобразить это в одном из тех рисунков, где в шутливой форме было запечатлено испанское путешествие композитора.) Делал Глинка это, чтобы лучше «уразуметь дело». Его занимала характерная для испанской музыки неразрывная связь песни и танца.
Он искал везде подлинно народную музыку, не «обезображенную» «европейским характером», без налета итальянской «школы». Интересовали его «мавританские» арабские корни этой культуры. Глинка приметил их в музыке, слышанной в Мадриде и Старой Кастилии. Может быть, фанданго — главное «увеселение» жителей Гранады — показалось ему менее «занимательным», да и записал он там всего одну народную песню (25 декабря 1845 года).
Возможно, это сыграло роль в решении Глинки возвратиться в Мадрид в начале весны 1846 года. Тем более, что в письме матери от 17 февраля/ 1 марта он говорил о своем нетерпеливом желании начать «музыкальные предприятия» в испанской столице. Возвращение туда совершилось не вполне гладко. «Не без хлопот и опасностей» поладив с миловидной «певуньей» Долорес Гарсиа и решив вывезти ее в Мадрид, Глинка оказался вместе с ней в такой набитой пассажирами фуре (или галере), что часть пути им пришлось пройти пешком. (Зато «местоположение этой части Испании» он осмотрел основательно.)
Они поселились в прежней удобной квартире окнами на солнечную сторону и некоторое время жили «душа в душу». Желая все-таки выступить в Испании как композитор, Глинка через некоторое время снова начал хлопоты. Они и на сей раз, ни к чему не привели.
В письмах Глинка винил в этом «итальянцев», завершавших в Мадриде блестящий оперный сезон (и собственный сплин, особенно докучавший ему с тех пор, как Долорес — Лолю он отправил обратно в Гранаду, потеряв надежду сделать из нее артистку). Рекомендации «фортепианиста» королевы-матери Марии-Кристины дона Хуана Гель-бенсу, оказалось все же достаточно для того, чтобы некоторые из сочинений Глинки перевели на испанский язык, и 14/26 ноября —1846 года в «маленьком концерте» в Palacio real (королевском дворце), придворные певцы исполнили трио «Не томи, родимый» из «Жизни за царя».
А мысль сочинить несколько пьес «в испанском и совершенно новом вкусе» Глинка на время отложил и, кроме «Арагонской хоты», в Испании больше ничего не сочинил. И в упомянутой выше нотной записной книжке последняя датированная запись народной мелодии («Гаванский напев от Лолиты») помечена 8 июня 1846 года; а к какому времени относятся три последние в книжке записи, сказать трудно, однако, судя по характеру начертания, Глинка мог занести их туда, вероятно, тогда же.
Вообще пребывание его в Испании, начиная с лета 1846 года, стало для него временем жадного накопления впечатлений от страны, ее народной музыки и танцев, природы, исторических мест и памятников. А сообщения о «занятиях» из писем Глинки исчезли теперь совершенно, сменившись упоминаниями о том, что он видел и слышал. В переписке с матерью зато появились набросанные с талантливой простотой колоритные картины Мурсии и Севильи, бракосочетания королевы Изабеллы в Мадриде, «сходок» с пением и танцами в зале у Глинки, вечера с безобразными цыганками, плясавшими отлично. «Ночи прелестные, — здесь в Мадриде прекрасное гулянье, называемое Прадо, ночью оно представляет восхитительное зрелище, как от множества гуляющих и разнообразия нарядов, так и потому, что небо так прозрачно, звезды сияют так ярко, что невольно забываешь тягость знойного дня...», — писал Глинка Евгении Андреевне из Мадрида 11/23 июля 1846 года. Отзвук его поэтичных слов слышится в прозрачной прелести вступления в Испанской увертюре № 2 — «Воспоминание о летней ночи в Мадриде».
Отношения с «благородным» доном Сант-Яго стали, очевидно, более прохладными. И из Андалузии они приехали порознь, и в Мадриде поселились раздельно. Но переводы и письма из России все еще приходили на имя Сант-Яго и по его адресу.
Летом 1846 года он еще сопровождал Глинку в поездке к фонтанам в Ла Гранхе и в Севилью, но в письме к матери от 15/27 августа композитор уже писал о том, что не может больше надеяться на своего бывшего товарища, «пустившего в дело» свой капитал, скопленный, конечно, не без участия сумм, сэкономленных благодаря наивной доверчивости Глинки, не требовавшего от Сант-Яго отчета в произведенных расходах. В мае месяце того же года флейтист дон Хосе Алварес привел к Глинке своего молодого земляка, дона Педро Фернандес Неласко Сендино, приехавшего из провинции совершенствоваться в музыке.
Сначала тот навещал Глинку изредка, позднее, заметив его одиночество и печаль, стал сопровождать его в прогулках по городу и в королевском парке Ретиро. Так постепенно в жизни Глинки дон Педро занял на целых девять лет место Сант-Яго.
«Искать солнца и тепла» на зиму Глинка, в обществе дона Педро, отправился снова в Андалу-зию. По дороге в Севилью они задержались в Кордове, осмотрели Мескиту — мечеть, обращенную в XIII веке в католический собор, с ее восьмьюстами колоннами из мрамора, порфира и яшмы, а также заручились рекомендательными письмами, доставившими им вскоре «несколько приятных знакомств».
Через день дилижанс спустился с гор в равнину Гвадалквивира, и над тесным скоплением городских построек Севильи вдали возникла стройная башня мечети Гиральда. Стены Алькасара - дворца мавританских правителей Испании, массивная нарядность готического собора, узкие улицы, белые дома и зеленые балконные решетки, тенистые дворики с фонтанами, апельсиновые сады вдоль реки...
Оживленная Севилья, город торговый и университетский, схожа была с провинциальной и тихой Гранадой не одним местоположением. В порту беспрестанно сменялись суда под флагами едва ли не всех европейских и американских государств, имевших там и своих консулов. В красивом дворце жил генерал-губернатор провинции. В дни боя быков, когда пустели городские улицы, он в шитом золотом мундире со свитой появлялся в переполненном цирке.
Туристы добросовестно осматривали в музее картины Мурильо. Студенты занимались в тихих залах библиотеки, учрежденной в свое время при участии сына X. Колумба.
В театре пели итальянские певцы. Вскоре, поздравляя Евгению Андреевну с приближавшимся днем рождения, Глинка писал ей, что из всех виденных им дотоле испанских городов «нет города веселее Севильи».

 
       Категория  Глинка » Испания

Глинка в ИспанииО своем интересе к Испании впервые, и с осторожными оговорками о пользе пребывания там для его здоровья и удовлетворения «пламенной фантазии» композиторской, Глинка впервые написал Евгении Андреевне еще в середине ноября 1844 года. В следующих письмах он известил ее о том, что успешно изучает испанский язык и взял себе в услужение «тихого и доброго» испанца Эрнандеса Сант-Яго. Испрашивая материнское благословение на путешествие, просил не гневаться, а все «сообразить», расходы на новый вояж требовали и новых секурсов — вспомоществований. Возвращаться в Россию до решения своего нескончаемого процесса Глинка не хотел, страшась нового пленения. Благословение Евгении Андреевны он вскоре получил, но денежный перевод задержался в пути надолго. Тем временем ното-издатель Б. Латт, к удовольствию Глинки, выпустил в свет его романс «И Desiderio» и «Вальс-фантазию» в фортепианном изложении и под названием «Скерцо в форме вальса».
Как бы заранее подводя итоги пережитого за последние месяцы, Глинка писал матери через день после своего концерта: «... я не могу не благодарить Париж, ожививший меня во всех отношениях. Я ехал сюда с целию искать развлечений и забвения моих горестей — нашел здесь вместо пустых и ничтожных удовольствий столько пищи для ума и воображения, что... время летит столь быстро, что желал бы продлить день еще на 24 часа лишних...» В том же письме от 31 марта/12 апреля он говорил, что о Петербурге без ужаса подумать не может, «а газеты парижские убедят моих приятелей, что я здесь дебютировал с успехом». (Это для Глинки было тем более важно, что некоторых из них опасались, что в Париже Глинку только «охают»!)
На не очень схожем карандашном портрете, нарисованном, по-видимому, кн. А.Д. Салтыковым и литографированном Л. Кудерком незадолго до отъезда Глинки в Испанию, он выглядит как стройный и элегантный «парижанин»; внешний облик его, несомненно, соответствовал приподнятому состоянию духа в те дни. Пришли, наконец, долгожданные письмо и вексель от мужа сестры его, Елизаветы Ивановны, В.И. Флёри. (Следующую «секурсу» от матери Глинка надеялся получить уже в Испании, в конце июля месяца.) Глинка «до ниточки» уплатил долги, «обзавелся всем нужным», простился с друзьями и знакомыми. Утром 13/25 мая 1845 года он надписал для Л.И. Шестаковой свой литографированный портрет, а немного позже Глинка и Сант-Яго с дочкой Розарио, обогнув Люксембургский сад, потом городские укрепления, направились на Орлеан. При виде «простой сельской природы» Глинка «ожил» и всю дорогу любовался цветущими фруктовыми деревьями и розовыми кустами, аллеями, обсаженными тополями и дубовыми рощами.
Через Шатору, Лимож и Тулузу, спустя трое суток и два часа, путники «успешно и благополучно» ночью высадились на Королевской площади в По. И утром снежные вершины Пиренеев возникли перед ними из-за замковых башен. «Вот великолепнейший вид на суше, подобно тому как Неаполитанский залив — прекраснейший из морских!», — воскликнул, побывав здесь, А. де Ламартин. То же самое мог бы сказать и Глинка. Продолжить путь он решил через горы, дабы избежать «близости моря», которое почитал для себя вредным. В 5 часов утра на следующий день путешественники направились на французскую границу в Валькарлос и далее, минуя Ронсевальскую долину с ее историческими воспоминаниями о паладине Карла Великого Роланде, на Памплону. До этого первого испанского города пешком, на мулах и верхом, по трудной и живописной дороге среди скалистых ущелий и стремительных водопадов, они добрались 22 мая.
«Вот уже 6 недель как я в Испании... и скажу вам, что я не ошибся в своем предположении — из всех стран, где я путешествовал, Испания, как по климату, так и по новости предметов и особенно по характеру жителей удовлетворяет вполне требованиям моего здоровья и моим наклонностям...», — писал Михаил Иванович «Ее высокоблагородию Евгенье Андреевне Глинкиной. Смоленской губернии в город Ельню из Валья-долиды 22 июня/4 июля 1845 года.
Исполнилась давняя романтическая мечта Глинки, и ярким светом озарила его душу прекрасная поэзия терпкого очарования подлинной Испании, своеобразием вольной и суровой красоты, многовековым трагизмом истории, гордым благородством характера испанцев, уже манившая к себе столь многих его соотечественников. Плененный богатством и разнообразием испанской культуры, среди «роскошной природы»,
Глинка смог на время забыть о горестных неурядицах собственной жизни, обрести душевный покой и получить свободу действий.
В Вальядолиде, в кругу искренне радушных, добрых и приветливых (хоть временами и вспыльчивых) людей, жизнь его текла тихо и приятно. Рано утром он отправлялся на рынок, где «под огромными холстяными зонтиками продают мясо, рыбу, живность, овощи, зелень, цветы (превосходные розы и лилеи), кои растут на открытом воздухе... жительницы города со своими служанками закупают припасы, а так как жар и солнце не позволяют выходить, то студенты, офицеры и прочие жители ищут развлечения на рынке, который в это время похож на гулянье. Разнообразие одежд и лиц, равно как и движение и шум толпы, чрезвычайно живописны...»
Вечерами у Глинки собирались на Tertulias знакомые: он «засаживался» за фортепиано, студенты аккомпанировали ему на гитарах.Танце-вали испанский танец хоту. Ее «бойко» играл на гитаре Феликс Сеговиа, и его вариациями Глинка позднее воспользовался в своих сочинениях. «Послужили» ему и сегидильи, записанные от одного «сагала» — погонщика мулов. Хором пели испанские песни. И Глинка, верный своему намерению изучить испанскую народную музыку, заносил их в нотную тетрадку, помечая название, место и день записи. В ней 17 напевов — кастильских, каталонских, арагонских, различных по складу, как отличаются друг от друга и сами эти провинции.
В.П. Боткин в «Письмах из Испании», касаясь оригинального характера ее народной музыки, подметил, что «в этих острых и грустно-страстных мелодиях чувствуется вольная и смелая жизнь...», а Глинка, основательно с ней ознакомившись, утверждал, что там «музыка неразлучна с пляской». И немудрено, что в своих связанных с Испанией сочинениях он отдал дань, прежде всего, именно музыкально-танцевальной сфере ее народного искусства. Но в Вальядолиде Глинка, по собственному признанию, с музыкой «еще не ладил» и ее не сочинял, думая «затеять что-нибудь» позднее, в Мадриде.
Так оно и случилось. 24 сентября 1845 года, на основе танцевальной мелодии, записанной в Вальядолиде, Глинка начал сочинять «Блестящее каприччио для большого оркестра на Арагонскую Хоту...» («Испанскую увертюру № 1» - назвать ее так посоветовал князь Одоевский). Мысль сочинить пьесу «в национальном роде» и тем «дебютировать» в Испании родилась у Глинки, очевидно, после знакомства с мадридским театром, где представления небольших «тонадильяс» (музыкальных комедий) чередовались с исполнением оркестровых «симфоний». Испанских знакомств Глинки, по-видимому, на этот раз оказалось недостаточно, для того чтобы исполнить увертюру, и свою музыку композитор услышал только через пять лет, и уже в Петербурге.