Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Малер » Без компромиссов

Малер в Вене. Без компромиссов."При появлении нового дирижера в зале стояла недоброжелательная тишина, и даже после увертюры «Кориолан» с накалом ее драматизма, оставившей необыкновенно сильное впечатление, раздались лишь скупые аплодисменты. К малеровской концепции первой части симфонии соль минор Моцарта ... публика отнеслась более благосклонно. Потом зазвучало очаровательное, свободно плывущее Анданте с его едва уловимой сменой настроений; даже самые закоренелые скептики были покорены, и впервые публика искренне аплодировала... Кульминацией концерта в завоевании настоящего, полного успеха стала первая часть «Героической» симфонии. Непосредственное воздействие блестящей работы Малера с оркестром и великолепной игры филармонистов было ошеломляющим, подтверждением чему стал оглушительный гром аплодисментов." -Так сообщал о первом выступлении Малера, имевшем исключительно важное значение, критик Теодор Хельм, и описание это свидетельствует о том, насколько легко слушатели были готовы отбросить любое предубеждение против Малера и поддаться волнующему очарованию того, что в конце концов стало совершенно новым стилем интерпретации. Критикам в большинстве случаев, разумеется, стоило значительных усилий заставить себя слушать эту музыку беспристрастно, но даже и в их среде — по крайней мере судя по оценкам очень многих — свобода и драматическая сила малеровских трактовок заслужили признание. Один из самых известных венских публицистов Эдуард Ганслик сказал тогда: «Все хорошо, что хорошо начинается»; а такое начало, конечно, было благоприятным.
К сожалению, между Малером и венскими филармонистами в действительности так и не возникли тесные деловые и творческие взаимоотношения. Уважение, которое музыканты выказывали по отношению к своему новому главному дирижеру, было немногим больше того, что требовали правила приличий, и, безусловно, ничего подобного любви, которую они проявляли по отношению к Рихтеру, в случае с Малером так и не возникло. По иронии судьбы, Рихтер был таким же властным человеком, как и Малер (его собственная дочь называла его тираном), тем не менее своей респектабельностью он внушал такое почтение, что всегда оказывался выше любых козней, которыми бы оркестранты могли воздать ему за тяжелый характер. К каждому слову Рихтера надо было относиться с глубочайшим уважением, не задавая вопросов и не подвергая сказанного сомнению. Начать хотя бы с того, что у него была борода, и это ставило его в ряд «старейших» граждан Вены, обладающих, как считалось, здравомыслием; и, что еще важнее, он не был евреем. С Малером же все выходило иначе: любое его заявление здесь были склонны рассматривать как проявление самонадеянности, а когда он обрушивался на музыкантов со своими замечаниями, как он это делал часто, стремясь «извлечь» из оркестра нечто большее — будь то в отношении окраски звука, создания образа или равновесия в инструментальном балансе,— он неизменно натыкался на стену, сквозь которую невозможно было пробиться. На одной репетиции он так часто возвращал оркестр к началу Пятой симфонии Бетховена, что некоторые музыканты, доведенные до бешенства, стали укладывать свои инструменты и собрались уходить. «Господа! — раздался раздраженный окрик Малера.— Приберегите вашу ярость для концерта. Тогда, по крайней мере, начало у нас будет исполнено так, как следует!»
В конечном счете филармонисты так и не приняли полностью коренных стилевых изменений, которые Малер хотел произвести в оркестре. Если бы, учитывая чрезвычайную щекотливость положения, он с самого начала был мягок и деликатен в обращении с музыкантами, у него был бы какой-то шанс завоевать их расположение еще на раннем этапе взаимоотношений. Но фактически — в том, что касалось музыки,— он оставался абсолютно бескомпромиссным в своей требовательности, о чем и заявлял вполне категорично. И он продолжал работать, будучи уверен в своей всегдашней правоте, несмотря на то, что антисемитская пресса, как и оппозиционные еврейские газеты, продолжала разжигать страсти вокруг его имени. Однако плодотворно работать в такой обстановке было невозможно.
Деятельность Малера, касающаяся тех исправлений, которые он вносил в классические партитуры, традиционно считавшиеся неприкосновенными, не могла не вызвать фурора в это беспокойное время. Поправки, которые он внес, например, в оркестровку нескольких симфоний Бетховена, повлекли волну критических нападок как со стороны строгой консервативной прессы, так и возмущенной публики. «Варварство», «поношение», «измена» — эти обвинения чаще других в гневе выдвигали в своих пересудах несогласные с его действиями; однако никто из его противников даже не попытался осмыслить те разумные доводы, которые Малер выдвигал в качестве обоснования своей позиции,— настолько предвзятой была их точка зрения в том, что касалось «непререкаемости» авторского текста. Но ведь со времен Гайдна симфонический оркестр увеличился в три раза, а с появлением Берлиоза одно только усиление струнной группы с неизбежностью привело к увеличению в оркестре количества духовых для того, чтобы восстановить необходимое равновесие. Особой заботой Малера, который сам превосходно владел искусством оркестровки, был вопрос чистоты звучания. Если бы в распоряжении Бетховена были современные вентильные, или хроматические, трубы, он вполне мог бы использовать их так, как это сделал Малер, чтобы усилить звучание в некоторых эпизодах хоровой части Девятой симфонии. Также, если бы Бетховен имел в своем распоряжении увеличенный состав струнной группы, как во времена Малера, он несомненно усилил бы соответствующим образом звучание духовых в своих сочинениях,— опять-таки как это сделал Малер в Пятой, Седьмой и Девятой симфониях.
Необходимо заметить, что все корректировки, внесенные Малером, касались исключительно расширения существующих границ использования инструментов в тех случаях, когда в результате изменений в размерах или характере звучания современного оркестра создавался дисбаланс в звуковой структуре симфонии. К чужому творчеству Малер всегда относился с особым уважением, чтобы менять какие бы то ни было детали, имеющие отношение к гармонии или мелодии произведения. К тому же он всегда настойчиво говорил о том, что если бы прогресс в инструментальной области привел к тому, что в его собственных партитурах также была бы утрачена ясность звучания, он был бы готов поблагодарить любого за внесение в них необходимых изменений (хотя интересно, согласился бы он в таком случае с подобными изменениями на самом деле столь же охотно, как утверждал, проповедуя свои взгляды?).
Так же, но еще значительнее, им были пересмотрены позднее симфонии Шумана, а для исполнения бетховенского квартета фа минор, ор. 95, уже в пятом концерте венских филармонистов Малер ввел всю струнную группу оркестра. Отнюдь не пытаясь избежать столкновений со своими противниками, Малер сам становился на путь неизбежных конфликтов.