Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Творчество Шопена » Мыцельский

3. Мыцелъский о ШопенеКогда я получил предложение написать статью о Шопене, точнее — об отношении современной польской музыки к Шопену, меня охватило беспокойство. Я вообразил себе мысленно несколько страниц в каком-нибудь специальном журнале, например «Музыкальном квартальнике», испещренном нотными знаками. На левой стороне там были бы образцы гармонии, мелодики, ритмики Шопена, на правой — примеры из Лютослав-ского или Шаловского. Такая работа выглядела бы очень солидно и была бы полна натянутых аналогий или различий.
Никогда я не стал бы писать ничего подобного! В искусстве доказательство очень часто является вопросом усердия. Можно, впрочем, несомненно доказать влияние Вагнера на Дебюсси или написать трактат о григорианских элементах в темах того же Вагнера.
Говоря «баллада» или «прелюд» Шопена, мы имеем в виду то, за чем мы не успеваем проследить мысленно и что все-таки представляет собой некое единство формы. Мы имеем в виду характерные особенности звуковой формы, которые можно было бы подчеркнуть.
Впрочем, то, что при мимолетном взгляде выступает на первый план,— когда речь идет о каком-то специфическом произведении искусства,— меняется в зависимости от потребителя, в зависимости от поколения, от того, что мы ищем в произведении и что находим. У нас положение столь филигранного художника фортепианных произведений, каким был Шопен, совершенно особое. Роль его не заключается в том, что он заимствовал, использовал или черпал из народной тематики. То же самое до него делали классики. Сравнение тем уже только «венских классиков»: Гайдна, Моцарта и Бетховена — раскрывает сходство, о котором музыковедами XIX века написаны целые тома. У Шопена важна не тема мазурки, краковяка или колядки, а атмосфера, труднее поддающаяся определению, чем четырехтактность, которую мы могли бы сравнить с народной песенкой, записанной Оскаром Кольбергом.
Строй, преобразование, источник вдохновения — вот суть того, что Шопен создал, что является его творением и находкой и что претендует на то, чтобы именоваться польским музыкальным стилем.
Шопен создал этот стиль легко, ибо был романтиком. Романтизм является польским стилем, по крайней мере в искусстве. Однако значение Шопена заключается и в том, что он сумел избежать опасностей времени и стиля в силу удивительной классической дисциплины. Он не импровизировал, как Лист и Вагнер, а сочинял, как Моцарт и Бах. Если он принимался за написание мазурки, этюда или прелюдии, то задавался определенной целью и точно знал свои творческие намерения. Ничего сверх меры! Воли фантазии он не давал, от плана не отступал. Над безудержностью своих замыслов он властвует, как над ней властвовали только самые великие.
Творчество Шопена — польское, польско-романтическое. На протяжении ста лет мы беспощадно ругали романтизм, но ничего не поделаешь: мы — романтики. Шопен доказал, что если мы сумеем ограничить романтизм тесными рамками, то можем выиграть битву за польскую музыкальную школу.
Одна из черт романтизма — лиризм. В лиризме можно черпать силу, но можно впасть в слабость и скуку. Суть нашего искусства — романтизм, но и борьба с романтизмом.
Интересно соотношение между тем, что Шопен унаследовал от предшественников, современников и сам внес в музыку. Свой внутренний мир он нашел в Польше, в Варшаве, точнее — в Мазовии. Интересна осторожность, с которой он творил, бескомпромиссность, верность тому, что знал и чем владел лучше всего: верность фортепианной фактуре. Велико было давление на него и на родине, и на чужбине со стороны эмиграции: «Напиши оперу», «Создай национальный стиль». В настоящее время нам трудно представить себе, как настойчиво современники стремились получить от Шопена то, к чему привыкли. Как велики были сила и смирение Шопена, не слушавшего советов. Он не уступил, рискуя остаться незначительной фигурой, заслужить имя «салонного композитора», автора небольших произведений и романтических миниатюр лирического характера. В настоящее время общество, особенно музыкальное,
вероятно, настаивало бы на том, чтобы Шопен писал симфонии, балеты или кантаты. Сегодня для автора мазурок сущим наказанием было бы мнение, что композитор, дабы быть признанным профессионалом, должен добиться максимальной звучности симфонического оркестра. Трогательна верность Шопена тому, что он считал своей задачей.
Умерший за несколько лет до второй мировой войны пианист Франциск Планте рассказывал, как еще ребенком он был в салоне, где находился Шопен. «И что же? — Я его не заиомнил. В этом же салоне был Лист. Он был центром внимания, всеобщим кумиром. Шопен сидел в темном углу...» Эта история, рассказанная пианистом, хорошо знавшим Планте, казалась мне всегда символической, даже если в ней есть преувеличение.
Шопен при жизни был пианистом, также еще и со чинявшим. В последние годы он играл все реже и для все меньшего круга слушателей. Он был болен. Он не претендовал на такое величие, как Бетховен, Берлиоз, Лист и Вагнер. Он никогда не подчеркивал силу своих произведений. Он был бы определенно поражен, если бы мог на протяжении последних ста лет слышать свои полонезы, этюды и сонаты в исполнении пианистов. Кто знает, был ли бы он доволен, однако поражен — наверняка.
Таким же деликатным вопросом, как его отношение к величию, является его отношение к выражению польского национального характера. Создавая «свой» польский стиль, он с отвращением относился ко всякого рода крикливой демонстрации стиля, отделывал лирические места с точностью хирурга, отдавая друзьям и издателям невероятно перечеркнутые редакции рукописей.
У меня нет под рукой статьи, которую Шимановский написал о Шопене для «Revue Musicale». Но я помню, что, когда он вышел из кабинета в Закопане с еще невысохшим, исписанным мелким почерком листком бумаги, он спросил: «Ты тоже так безумно любишь Шопена?». Впрочем, может быть он употребил какую-нибуть другую превосходную степень, которая в его устах звучала всегда очень спокойно, но выражала что-то из ряда вон выходящее, что-то необыкновенное, недостаточно всеми оцененное.