Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Творчество Шопена » Неведомский

С. Неведомский о ШопенеМузыка Шопена принадлежит к ценнейшим духовным сокровищам, которыми обладает наш народ. Она занимает место рядом с поэзией Мицкевича и Словацкого, картинами Гротгера и Матейко. Она столь же проста, ясна, понятна, как мысль нашего величайшего
поэта; сердечностью тона она напоминает «Пана Тадеуша» и часто возвышается до настроения и мощи «Дзя-дов». С автором «Балладины» его роднит живость фантазии, ослепительный язык. Шопен пользуется исключительно звучанием фортепиано, как Гротгер — карандашом. Но такое ощущение, что полонезы полны прекрасных образов, а Станьчик бросил в скерцо свой глубокий и проницательный взгляд.
Все выросли под одним небом, но в душу Шопена проник живой звук музыки народа и, бросив зерно в его плодородную фантазию, дал прекрасный, богатый урожай, единственный по своей красоте. Из танцевального ритма и скромной песенки берут свое начало вдохновенные произведения. Они доходят до сердца каждого именно потому, что дух певца, породнившийся в ранней молодости с простотой родной мелодии, сделал ее своей собственностью, основным тоном своих самых разнообразных песен. Композитор от малого шел к великому — естественное развитие дало его творениям необыкновенную силу. Только гениям удается связать такую доступность с возвышенным настроением и с формой, прекрасной в полном значении этого слова.
В том, что музыка Шопена насквозь польская, нет ничего удивительного: он чувствовал, слышал, мыслил по-польски. Переполненное горячим чувством к родине сердце с силой било в набат, когда народ постигало несчастье; теряло сознание от тоски вдали от родных, забрало с собой на чужбину тепло домашнего очага и пыл любви к Польше. Слух, напоенный звуками мазовецких скрипок и грустной свирели, годами питался родной пищей, непрестанно черпая в ней силу. Взгляд повсюду видел нивы и леса родной земли, создавая в своем воображении, даже в отдельных уголках на чужбине, пейзажи нашей деревни, чтобы в музыкальных шедеврах передать ее краски. И мысль его была насквозь польской. Она указывала ему правильную и простую дорогу в жизни и искусстве, формировала музыку по образцу родной речи, придерживаясь ее структуры, сохраняя ее выразительность. Это она, мысль польская, указала ему границы звуковых сложностей, она придала формы его эстетическим вкусам, она сдерживала чувство даже в моменты самых сильных взрывов, оставляя на всем печать благородства.
Подняв народную музыку до высоты классически завершенного искусства, Шопен своими громовыми восклицаниями, казалось, заявлял протест против иностранного насилия, создавая памятник ноябрьскому восстанию. Он действительно выкатил пушки, «прикрытые цветам»», ибо в ритме его музыки, в ее родных мелодиях каждый поляк найдет себя, свой дух и кровь, сердце свое, которое легко растрогать, и фантазию, полную порывов. И спустя века музыка его будет гимном победного духа и песней, зовущей вперед.
Несмотря на все своеобразие, Шопен питал большое уважение к прекрасной музыкальной форме, ненавидел все, как он выражался, «неумытое и непричесанное». Музыка великого художника в этом смысле—аналогия его личности и жизни: необыкновенная чувствительность неоднократно вырывается наружу, однако более возвышенные взгляды на добро и красоту берут над ней верх. Что бы он ни делал, он всегда остается человеком высокой этики, высокой эстетической культуры, смеется он или плачет, насмехается или впадает в отчаяние, ведет салонный разговор или мечет громы и молнии. Мы не видим также противоречия между известным изречением Шопена, что извечные правила нужно уважать, остерегаясь отклонений, и его композиторской практикой. В системе контрастов красоты, мелодии, чистоты гармонии у Шопена был свой идеал в прошлом: эстетика Моцарта. Существовала еще, кроме того, связь между ними другими мастерами классической или послеклассической эпохи: музыканта в нем разбудил Бах, виртуоза — Гуммель, лирика— Фильд, либо в такой же степени современный и очень ему симпатичный Беллини. Таков был путь, которым шел Шопен, редко от него отклоняясь, всегда стремясь вперед. Особым откровением можно считать страницы творчества, в которых необычайно ярко ощутимо новое в области формы, гармонии, мелодии и ритма. Эти новые вещи современники воспринимали с восторгом, а отклонения прощали ему, как прощают тому, кого любят, даже капризы. Более строгие судьи видели в них болезненность, но современная критика начисто вычеркнула из своего словаря это выражение; современная музыка ввела нарушающие всю систему средства, по сравнению с которыми те откровения не кажутся анормальными.
Смелые шаги вперед, которые делал Шопен, мы встречаем прежде всего в гармонии. Богатство ее заключается, в первую очередь, в самой системе звуков, которые создавали новый, до сих пор не известный в фортепианной музыке эффект. Шопен обладал тонким чувством звуковой красоты. Этому чувству мы обязаны невыразимым обаянием, которое исходит от его необыкновенных аккордов, нередко даже от простого сочетания аккордов. Самые обыкновенные басы какой-нибудь мазурки или вальса вводятся с несравненным вкусом. Этот вкус ощутим и тогда, когда мастер начинает вводить Свои чудесные хроматизмы, неожиданные изменения тональности, характерные обороты народной песни, а в дальнейшем и диссонансы, нередко даже очень сильные, дразнящие, однако размещенные с необыкновенным умением. Несомненно, самые интересные детали гармонии можно встретить в мазурках. Замыкаясь в границах какого-то определенного ритма, какого-то диапазона тонов, определенных форм аккомпанемента, Шопен своим тонким умом чувствовал, что эти скромные произведения нужно чем-то дополнять; потому он дал им особое богатство гармонии. Конечно, это богатство мы встречаем везде, и в самых больших композициях, в сонатах, скерцо, балладах, но в мазурках оно поражает слушателя сильнее, чем где-либо, контрастом с малой, на вид даже тесной формой.
В своем движении вперед Шопен обогнал самых смелых композиторов первой половины XIX столетия. В его произведениях есть многочисленные обороты, бесспорно указывающие на то, что великий мастер музыкальных драм Вагнер является в области гармонии продолжателем Шопена, как, впрочем, и Лист. Хроматизм связывал Шопена с этими композиторами. Диатоника была в нем чисто славянской. В ней неслыханно много свежести. Время от времени, обращаясь к далеким эпохам, она заимствовала от них забытые звуки церковной музыки, которая вошла в народную песню и, слившись с ней, создала тип, ощущаемый как совершенно народный. Вместе с тем, непосредственную связь его музыки с достижениями наиболее близкой ему польской музыки прошлого нельзя обнаружить прямо: прошлое во времена Шопена было покрыто мраком; известно, что прекрасные памятники польской музыки XVI, XVII и XVIII столетий начали открывать значительно позже. Шопен не знал этих памятников. В непосредственном контакте он находился только с теми польскими композиторами, которые большей частью были по происхождению иностранцами, а по композиторской деятельности — поляками постольку, поскольку они умели сжиться с нашим обществом, а в произведениях применять ритмы и народные мелодии. Деятелей такого рода в Польше было много в конце XVIII и начале XIX века: Каменьский, Каетани, Вайнерт и прежде всего — Эльснер. Они творили для поляков, но народного сознания не имели, за исключением Курпиньского и Добжиньского. Однако и они при всем желании не могли совершить того, что совершил гений Шопена: это были люди способные, усердные, но для смелого полета им не хватало крыльев.