Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Беседы о Шопене » С Л. Обориным

Беседа о Шопене с Л. Обориным—Болезнь имеет печальное преимущество: она оставляет человеку свободное время. Когда здоров, сету
ешь на занятость и суету. Мечтаешь о спокойствии. Болезнь, увы, дает и своеобразное спокойствие белой палаты, бесшумных шагов медицинской сестры и ободряю щих слов врача, которым хочется верить.
В долгие Часы — отдаешься мыслям.
Недавно я вспоминал об одной записке Шопена, которая мне открыла трагедию его натуры больше любых книг: имею в виду его последнюю в жизни записку, в которой он просит обязательно проверить после его смерти, действительно ли он умер, не уснул ли летаргическим сном. Эта страшная записка ~ результат мнительности; я думаю, что в последние годы жизни у Шопена, вероятно, было немало моментов, когда он настолько слабел, что словно находился где-то на грани смерти: мысль билась, а тело умирало.
Шопен был человеком необычайной воли. Только воля спасала его. Поэтому он боялся: вдруг еще будет теплиться мысль, а тело покажется мертвым.
Почему-то, говоря о Шопене, некоторые исследователи отделяют его личность, его жизнь от творчества, придают творчеству некий объективный смысл. Не согласен. Лист, который лучше кого бы то ни было знал Шопена и к тому же обладал талантом писателя-психолога, отмечал как раз обратное: соответствие между музыкой Шопена и его личностью.
—Вы имеете в виду, вероятно, эти слова Листа: «При всей противоречивой сложности характера Шопена, у
него нельзя было найти ни единого движения, ни единого побуждения, которое не было бы продиктовано самым тонким чувством чести, самыми благородными понятиями...».
—Да, и развитие этой характеристики — взгляните на следующие строки: «Он не признавал случайных эпизодов, не разменивал жизнь на мелочи неопределенные и несущественные... Его любовь никогда не покушалась на чужое чувство; ни один ум не придавил он верховенством своего ума... Его личность не привлекала назойливого любопытства, не вызывала хитроумных домыслов, пересудов... личность в целом была гармонична...» Эта-то гармония и стала сутью его сочинений. В них — весь Шопен. И они убеждают: через облик творца мы должны постигать Музыку. Простая истина. Но еще труднее — интерпретатору стать вровень с творцом. Это почти невозможно: мы, интерпретаторы, никогда не отличаемся таким напряжением внутренней жизни и такой сложностью творческого мышления.
—Иными словами, Вы разделяете мнение, что существует своего рода иерархия родов творчества?
—Существует психологическая, творческая специфика.
—Но Шопен был и композитором и исполнителем.
—Единство достигалось в интерпретации собственных сочинений. Исполнительство служило творчеству.
—Вас считают прежде всего шопенистом...
—Прежде всего должен рассеять одно заблуждение. Меня считают шопенистом с самых первых шагов концертной работы. Выходит, что я рано и сознательно определил свое амплуа. Но этого не было. Вопрос о моей особой приверженности к Шопену не возникал передо мной до 1927 года, то есть до двадцатилетнего возраста. В детстве и юности я играл разную литературу; Шопена — столько, сколько было принято для естественного воспитания пианиста: этюды, Первый экспромт, Фантазию-экспромт. Я не только не метил в шопенисты, но и пианистическая деятельность интересовала меня гораздо меньше, чем композиторская. Сочинение музыки я считал настоящим делом. Все мои друзья были композиторами: Шебалин, Квадри, Шостакович. Я сам сочинял. Занимался в классе Николая Яковлевича Мясковского, и он возлагал на меня некоторые надежды. Объективные обстоятельства тоже как будто не предвещали особых пианистических успехов: я начал заниматься фортепианной игрой в девятилетнем возрасте, в то время как пианисты обычно начинают овладение инструментом с пяти-шести лет. Находили, что у меня слабые пальцы. Правда, в детстве я упражнялся на фортепиано усердно, но в консерватории предпочитал сочинять, а год даже занимался дирижированием: меня многое увлекало.
—Как же определились Ваши шопеновские пристрастия?
—Сперва неосознанно. Шопен «получался». Помню, в голодные годы, во время гражданской войны, когда мы поселились в подмосковной деревне, я взял с собой сочинения Шопена и изучал их там «на глаз», с помощью внутреннего слуха. Потом это принесло огромную пользу: сочинения были не только «в пальцах» — главное, в сознании, я их слышал как дирижер.
Конечно, мне приходилось немало работать над музыкой Шопена в классе Константина Николаевича Игумнова. Он любил Шопена и трактовал его глубоко и тонко. Помнится, я играл тогда Вторую и Третью сонаты, баллады, полонезы. В классе К. Н. Игумнова я услышал то, что прежде не понимал и не чувствовал: глубину простоты и ясности. Совершенство простоты. Мне кажется, я узнавал сочинения первоначально как композитор: старался разобраться в композиторском умении — что и как сделано, как достигнут эффект, изучал приемы письма. А играть? Играл более интуитивно, как чувствовал. Впрочем, в книге о моей работе Вы связываете пользу композиторского и исполнительского изучения. Это верно, но я-то сам об этой связи не задумывался. Я хотел сочинять и учился у Шопена сочинению.
—Вопреки тому, что Мясковский, кажется не любил музыки Шопена?
—Он использовал произведения Шопена на уроках для анализа. Тогда в московской композиторской школе преобладало мнение о Шопене как композиторе широких кругов слушателей, всем понятного, но не без элементов салонности. Падеревский на своих концертах в начале века тоже в этом убеждал.
—А тонус времени? Разве он не направлял к Шопену?
—Нет, не направлял. Нам ближе были Бетховен, Берлиоз. Все ломалось, перестраивалось кругом, и Шопен казался хрупким, утонченным. Это было время распространения плакатного искусства, массовых представлений.
—Вы имеете в виду начало двадцатых годов?
—Да. Позднее шопеновский конкурс в Варшаве сыграл немалую роль. Тогда мы и не представляли, во что выльется это событие, к которому мы готовились всего несколько недель, без надежды на успех. С нынешней точки зрения такой конкурс — еще одно проходящее событие. А тогда' Тогда о нем писали газеты во всех странах, художник Борис Ефимов поместил в «Известиях» рисунок, где я был изображен с дипломом конкурса в руке, а Черчилль хватался за голову, удрученный успехами Москвы.
Первый успех советской пианистической молодежи взволновал всех. Вот так и вышло, что Гинзбург, Брюшков, Шостакович и я — все мы неожиданно, можно сказать, попали в историю.
—Как развивалась Ваша исполнительская деятельность дальше?
—Дальше. Меня объявили шопенистом. Сперва я удивился. Не скрою — обрадовался. Потом стал «брыкаться». Протестовать против такого, как мне казалось, ограничения. Но Шопена играл с удовольствием. И чем больше играл, тем больше находил, тем более трудным казался мне этот стиль От интуиции я шел к серьезному анализу, самоанализу. Лирическая непосредственность дополнилась другими качествами: я узнал и мужество и силу Шопена — в Сонате си-бемоль минор, балладах, полонезах. В общем меня Шопен захватил исподволь и на всю жизнь. Его музыка стала необходимостью Она нужна была не только на концертах, я хотел не только играть ее публично — ощущал потребность играть себе, беседовать с Шопеном, видел его перед собой, и уже не было ближе композитора.
В дальнейшей концертной жизни мне трудно выделять внешние события. Они были: исполнение Шопена за рубежом, близкое знакомство с французской традицией через Маргариту Лонг, поездки в Польшу, на последующие шопеновские конкурсы, уже в качестве члена жюри. Пестрая панорама жизни каждого концертирующего музыканта Успехи. Неудачи. Быстро текущие годы и неожиданное открытие того, что постарел, и молодежь уже не всегда соглашается с тобой и ищет чего-то своего, необычного.
—В чем выражается русская традиция интерпретации Шопена?
—В ее основе — общие предпосылки русской фортепианной школы, впрочем, всего русского классического искусства: беспощадная правдивость, познание внутреннего мира человека, его душевных движений, особое «чувство правды», свойственное в высочайшей степени Льву Толстому. Не случайно Толстой так любил Шопена.