Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Паганини » Баронский титул

Паганини получил баронский титулШотландское турне 1831 года было не менее богато на ангажементы, хотя в его ходе Фриман, судя по всему, сталкивался с теми же трудностями, что и в любой другой части Британских островов, а именно: с нарушениями директорами театров первоначальных договоренностей и распространением билетов по цене в два или три раза ниже. Его проблемы усугублялись периодическими капризами маэстро, который то отказывался дать концерт в назначенный день, то решал дать два концерта вместо одного; в том и другом случаях последствия были катастрофическими, но имели лишь местное значение, ибо в этих глухих краях слухи распространялись недостаточно быстро, чтобы отрицательно сказаться на дальнейшем ходе турне.
И снова необходимо отметить, каким огромным нагрузкам подвергались здоровье Никколо и терпение его импресарио; три-четыре концерта в неделю — это весьма плотный график для гастролей даже в современных условиях передвижения. Но бодрящий октябрьский воздух Шотландии, похоже, благотворно сказывался на настроении Ник-коло: к примеру, в Эдинбурге он пережил один из своих самых блестящих успехов, и когда лорд-мэр предложил ему провести благотворительный концерт, он сразу согласился, не выдвинув ни одного из тех мелочных условий, которые иногда портили впечатление от его порывов великодушия и принесли ему репутацию скряги, по большей части необоснованную.
Хотя он и не любил в этом признаваться, тяжелый труд в этот период его жизни приносил ему немалые барыши. Не успел он в конце года вернуться в Лондон, как тут же выехал в турне по югу и западу страны, посетив Брайтон, Бат, Бристоль, Эксетер, после чего отправился на север, где провел концерты в Ливерпуле, Манчестере, Лидсе, Честере, Бирмингеме, Йорке, Галифаксе, Халле (Гулле). В Ливерпуле объявление о его концерте вышло за шесть недель до его приезда; после ставших уже привычными затруднений с поиском сцены Фриман заключил договор с руководством Королевского театра — цена на билет, как сообщает один из источников, была «выше, чем в любом другом месте за пределами Лондона»,— и наконец состоялись три обещанных концерта, на которые явилась «самая элегантная и изысканная публика не только из города, но и его окрестностей». Автор опубликованных в 1832 году в Ливерпуле Воспоминаний о синьоре Паганини и критических заметок о его игре сообщает нам, что «...на Вильямсон-Сквер каждый вечер теснились экипажи, и все, кто приезжал, чтобы услышать его, возвращались домой в полном восторге». Вот как описывает его выступление безымянный «ливерпульский критик»:
«Сейчас мы попытаемся нарисовать более подробную картину, предполагая, что читатель ждет его появления, как мы это часто делали, с нетерпеливой дрожью. Вот он входит в оркестр, кланяясь и улыбаясь (но какой зловещей улыбкой!) — бледный, изможденный, нескладный призрак,— скорее стискивая, чем держа, инструмент своими тонкими крючковатыми пальцами,— кажется, что с тем же успехом можно было бы ждать красивой мелодии от высохшего скелета. Проходит несколько секунд, стихает шум аплодисментов, и музыкант преображается — столь резко, что вы уже готовы уверовать в его колдовские способности. Его фигура выпрямляется, осанка становится повелительной, черты лица каменеют; он словно размышляет над какой-то тайной, и вы сгораете от нетерпения ее узнать. Резким, бегущим всякого описания движением он делает кончиком смычка одно — два — три коротких вибрирующих прикосновения к струне, давая тем самым сигнал оркестру,— и замолкает. За этим следует серия резких пиццикато — и снова пауза. Оркестр, дождавшись повторения этого причудливого маневра, играет бурные вступительные такты, подчиняясь жестам маэстро; крещендо нарастает, достигает своей кульминации, и сквозь заключительный взрыв инструментов прорывается протяжный звенящий тон его скрипки, начало упоительной мелодии, девственной и одновременно страстной, сплетенной из нот невообразимой твердости и хрупкости и излучающей силу, проникающую в самую глубину вашего сердца.
Но вот тема становится более нервной и тревожной, струны стонут и трепещут, и он соскальзывает по полутонам на самую нижнюю ступень гаммы, делая это с такой энергией отчаяния, что вы не можете удержаться от рыданий. Его инструмент перестает быть скрипкой, превращаясь в некое живое существо, которое стенает и содрогается в порыве ужаса или скорби. Качество звука в таких пассажах — это самое удивительное, что нам когда-либо приходилось слышать, и это впечатление пребудет в наших сердцах, пока они не перестанут биться. Скорбный мотив внезапно уступает место быстрому вибрирующему стаккато, тихому, как шепот, но исполненному такой колдовской жути, что вас пробирает дрожь-, предчувствуя, что за этим последуют потрясающие в своей выразительности фразы, вы весь обращаетесь в слух — и маэстро не заставляет себя ждать, разом увлекает вас в лабиринт своей неподражаемой игры. Все, что только можно себе представить причудливого, блестящего и фантастического, не идет ни в какое сравнение с открывающейся вам действительностью: хроматические рулады, проносящиеся с такой метеорной скоростью, что за ними не поспевает слух; арпеджио, каждая нота которых быстра, чиста и свежа, как искра фейерверка; плавные мелодические пассажи, сопровождаемые упругими пиццикато для левой руки; и длинные отрывки, играемые двойными нотами — стремительно, плавно и с удивительной чистотой интонации.
После того как он продемонстрировал эти чудеса в самых разных тональностях и во всех мыслимых и немыслимых сочетаниях, у вас может создаться впечатление, что этим его искусство исчерпывается. Отнюдь. Величайший штрих мастера еще впереди. Те фразы, что прежде прозвучали в основном тоне инструмента, теперь он повторяет мерцающими флажолетами, извлекая звуки такой отчетливости, что Оберон и Титания, верно, сочли бы эту музыку достойной своей обители — шелесты почти эфемерной тонкости; вибрации, подобные дрожанию серебряной нити. После этого временного расслабления происходит очередная смена мотива, который становится суровым. В то время как он исторгает из своего инструмента ряд пронзительных, трепещущих, повелительных нот, вновь вступает оркестровое сопровождение; и как только наступает финал и оркестр замолкает, Паганини дает каденцию, абсолютно сказочную в своей виртуозности, и заканчивает, когда вы этого меньше всего ожидаете, вереницей торопливых щебечущих стаккато, которые отрываются от его струн, как вспыхивающие связки шутих, вызывая у вас смешанное чувство наслаждения и удивления. Рывком подняв смычок вверх, он торжествующе поглядывает вокруг, но та страсть, что воодушевляла его во время игры, как видно, уже угасла, и спустя мгновение он становится таким же слабым и немощным, каким был при своем первом появлении. Когда он покидает оркестр, вы делаете глубокий выдох и спрашиваете себя, действительно ли то, что вы видели и слышали, не было сном».
Далее автор Воспоминаний приводит интересный комментарий из музыкального журнала:
«Многие привыкли считать, что игра на одной струне является привилегией одного Паганини, хотя на самом деле это не такая уж редкость, как можно было бы подумать.