Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Паганини » Новое увлечение

Новое увлечение ПаганиниИ вновь судьба (или обстоятельства, если говорить более прозаически) сложилась так, что впечатлительный маэстро попал в ситуацию, где он заведомо оказывался в роли проигравшей стороны. Хотя на словах предприятие обещало быть прибыльным, во избежание ловушек ему не мешало бы немного тщательнее изучить вопрос. Но не тут-то было: предварительное согласие внести свою долю он дал еще в июне 1836 года (его письмо к Джерми, цитируемое Де Курси) и на следующий год подтвердил свое обещание на встрече с Ребиццо в Турине. Как это водится у всех благонамеренных мошенников, действиями Ребиццо руководила женщина — в данном случае его собственная жена, убедившая Никколо не только увеличить свою долю до 30 акций (по тысяче франков за акцию), но и внести плату за такое же количество акций для ее мужа, сделав его тем самым совладельцем и директором «казино Паганини». Итак, директора (всего их было пять, включая Паганини и Ребиццо) должны были подобрать соответствующее помещение и утвердить программу. Нашли большое здание на шоссе д'Антен (ныне снесенное), в котором могли бы разместиться «танцевальный салон, концертная площадка, биллиард, столы для игры в карты, читальные залы, комната отдыха, затканный фланелью будуар для артистов, а на сцене — специальное кресло для солиста, все в строгом соответствии с указаниями Паганини, имя которого должно было быть выбито на фасаде золотыми буквами полуметровой высоты» . Сама грандиозность затеи уже несла в себе семена разрушения.
Легкая музыка, пропагандируемая в Париже Музаром и еще успешнее — Жюльеном, предназначалась не для искушенной аудитории, а «для простых парижан, гуляющих по бульварам, обедающих в садах и ресторанах и забредающих в театры с тем, чтобы хорошо провести вечер», как пишет Адам Каре в своей прекрасной работе Жизнь Жюль-ена. Кадрили, увертюры, галопы, вальсы, марши и tableaux vivans (живые картины), в чисто парижской манере воспринимаемые под смех, болтовню и разглядывание друг друга в монокли, совершенно не вписывались в концепцию Паганини, концепцию Высокого Искусства для просвещенного меньшинства в сочетании с азартными играми для самых богатых. Без сомнения, казино не смогло бы выдержать конкуренции с «Наполеоном Музаром», даже если его главные организаторы получили бы полную свободу действий.
Но свободы действий у них не было. Во-первых, Никколо в это время был настолько болен, что смог только ненадолго появиться на церемонии открытия, а потом, по воспоминаниям Берлиоза, бесцельно бродил по парку до тех пор, пока не испортилась погода. Во-вторых, практически одновременно с открытием казино в Париже начал трехнедельные гастроли Иоганн Штраус со своим Венским оркестром, вызвав большое стечение публики. В-третьих — и это было самое худшее,— муниципальные чиновники отказались выдать лицензию на проведение азартных игр. Естественно, что казино оказалось убыточным предприятием, и после Рождества, через несколько недель работы, закрылось. Вся затея развалилась как карточный домик. Но самое плохое было еще впереди.
За то, что устроители нарушили закон, пригласив выступать вместо Паганини хор Парижской оперы, городские власти приказали закрыть казино не позже начала следующего года. Задолжав разным кредиторам огромные суммы денег, директора казино предъявили Паганини иск на 100 тысяч франков за невыполнение обязательств.
Ребиццо, в спешке покинувший Париж, отказался отвечать на требование о возврате 30 тысяч франков, внесенных Никколо за его долю акций. Крах казино вылился в целую серию судебных разбирательств и обличительных статей, и даже если бы главный потерпевший в этом скандале отличался отменным здоровьем, то и тогда вся эта шумиха оказала бы на него самое угнетающее воздействие. Но Никколо действительно был тяжело болен и для лечения своих хронических недугов переехал из квартиры, располагавшейся в здании казино, в частный санаторий. Оттуда он писал Джерми: «Когда-нибудь Ребиццо пожалеет, что обошелся со мной столь варварским образом. Он — причина всех моих несчастий». Можно, конечно, посочувствовать написавшему эти строки, но основной причиной его несчастий стало его же собственное неблагоразумие, и было бы несправедливо сваливать всю вину на одного Ребиццо.
Всю весну и лето 1838 года Джерми продолжал получать грустные письма, в которых в основном говорилось о докторах, лекарствах, несносном климате, новых чудодейственных препаратах и доставляющих новые мучения попытках соблюдать предписания врачей и диету. Но выпячивание всех этих страданий говорило скорее о его неослабевающих чувстве юмора, мужестве и надеждах на исцеление. Например, в письме с жалобами на скверных парижских эскулапов, на ежевечернюю невыносимую ломоту в ногах, на жар и кашель он обещает по возвращении в Италию привезти с собой «последние квартеты Бетховена, которые с удовольствием для тебя сыграю, и новые сочинения Шпора». В другом письме он сообщает, что жар, боль и кашель не давали ему спать двенадцать суток подряд, и тут же рассказывает о сочиненных им трех больших сонатах, одна из которых (скорее всего, Primavera — Весна) «достойна внимания королевы». Не королевы ли Англии? Ведь незадолго до этого он собирался совершить краткий визит в Лондон и говорил о желании посвятить свои последние произведения народу Англии. К сентябрю его самочувствие несколько улучшается, и он даже говорит о поездке в Россию (посреди зимы!), а в конце года вновь пишет Джерми о своем намерении взыскать долг с Ребиццо.
Но несмотря на все «превратности злой фортуны», пережитые им за этот год, в декабре он сделал поистине царский подарок Берлиозу. Может быть, ему казалось, что, спасая молодого гения от нищеты, он спасает остатки груза со своей тонущей лодки и вкладывает их в искусство, без которого не мыслит жизни. При всей наивности этого объяснения знаменитого поступка Паганини, оно, по крайней мере, согласуется с тем фактом, что в Парме и Париже он уже делал безуспешные попытки обратить свой музыкальный гений в вечность. Сам Берлиоз однозначно интерпретировал дар Паганини именно в этом смысле, отмечая, что стал таким образом обладателем части итальянского культурного наследия. «Я всегда надеялся увидеть его возвращение в Париж,— писал он уже после смерти Паганини.— Прежде чем послать ему свою симфонию (Ромео и Джульетта), я хотел сначала полностью закончить и напечатать ее. И как раз в это время он умер в Ницце, оставив меня не только в горькой печали, но и в неведении относительно того, посчитал ли бы он достойной своего гения работу, написанную мной в основном затем, чтобы доставить ему удовольствие ... Должно быть, он тоже глубоко сожалел о том, что не читал партитуру Ромео и Джульетты, высказавшись в своем письме от 7 января 1840 года следующим образом: «Теперь, когда близок конец, чувство зависти должно молчать». Милый добрый друг!» Что бы ни говорили об этом даре клеветники и скептики (в том числе Халле и Лист), приятно сознавать, что Берлиоз отдавал должное благородным побуждениям своего благодетеля.