Статьи

Свежие новости

Онлайн казино Вулкан - рай для ..
Привычные любителям азартных игр оффлайн заведения постепенно становятся символом уходящего прошлого ...

Тайский массаж - основные прин ..
Как бы не странно это звучало, но тайский массаж зародился в Индии, а вовсе не в Таиланде.

Детский клуб "Дирижабль"
Команда детского клуба "Дирижабль" уверена - для полноценного развития детей отдых необходим им не м ...

хостинг от .masterhost

Андрей Петров


Петров Андрей Павлович – классический композитор русского музыкального искусства. Он – известный деятель интеллигенции Санкт-Петербурга. Музыка, написанная Андреем столь разнообразна, что частенько создается впечатление, будто ее написали несколько человек.

История школы


Старейшим музыкальным учебным заведением Санкт-Петербурга является известная детская музыкальная школа имени Андрея Петрова. Открытие этого заведения датировано далеким 1925 годом. В то время это была простая детская музыкальная студия

       Категория  Творчество Шопена » Родина Шопена

Родина ШопенаПочему именно в Шопене отозвалась так сильно душа народа, почему из его сердца вырвался мощный, животворный, чистый голос нашей нации, как хрустальный источник из неизведанных глубин земли?
Польский слушатель, не привыкший к великому искусству музыки, воспринимает шедевры Баха, Моцарта и Бетховена неохотно, иногда с раздражением. Искусная многоголосность, богатство самых разных звуковых сочетаний, понятные для тренированного слуха, недоступны для его уха; мысль теряется в тонких фугах, внимание блуждает и рассеивается среди мраморных форм прекрасной немецкой сонаты; в удивительных зданиях классической симфонии ему как-то холодно и не по себе, как в чужом костеле; боли Прометея, самого великого из музыкантов, он почувствовать не может. Но как только раздаются шопеновские звуки, польский слушатель сразу меняется. Слух напрягается, внимание сосредоточивается, глаза блестят ярче, кровь в жилах течет быстрее: сердца радуются, хотя по лицам текут слезы. Будь это танцы родной Мазовии, будь печальные ноктюрны, будь лихие отголоски краковской земли, будь таинственные прелюдии, размашистый полонез, стихийные и удивительные этюды, бурные и эпические баллады, героические сонаты — слушатель все понимает, все чувствует, потому что это все его, польское. Родной воздух овевает существо, перед ним открывается знакомый пейзаж. Под голубоватым .печальным небом — широкие равнины родной земли, синяя лента лесов, возделанные поля, плодородные нивы, пашни, бедные пески... У подножья пологих холмов — зеленые луга, от которых поднимается вечерами темный таинственный туман. Шумят ручьи, жалобно шепчут редкие листья березы, ветер поглаживает высокие вершины тополей, колышет еще зеленую волну колосьев пшеницы; от старых лесов исходит здоровое, живительное благоухание.
Творения воображения далеких предков, кажется, наполняют природу, фигуры омертвевших божеств пробуждаются снова к жизни в весеннюю ночь. Скерцо! Как будто развлечение властителей, каких-то богов и божков. По лугам и полям витают чудеса. В густых зарослях меряются силами оборотни. Играют домовые. Любовные цветы в кокетливых плясках окружают королеву любви Цецилию, чтобы послушать ее песни, вырывающиеся из открытой груди, с сердцем, выросшим от любви,— сердцем Польши. Иногда отзовется и загремит извечный Перун, мрачно, грозно, торжественно. Дрожат леса, вспугнутые русалки исчезают с поверхности озера. А вот и небо пылает от молний. Поднимается страшный вихрь и мчится, несется. Среди водоворота бури рухнули своды когда-то гордого и властного храма.
Поляк слушает музыку. Дыхание лета на земле отцов охватывает его душу. Хлеба уже в снопах, серпы отдыхают. Порхают легкие перепелки и важные куропатки, старательно выискивая остатки снятой ржи. От песни жнецов дрожит воздух, с заливных лугов и пастбищ доносятся звуки пастушеской свирели. Недалеко, на постоялом дворе, шумно и оживленно. Играют проворные скрипки, играют по слуху; часто берут привычную здесь увеличенную кварту, упорно вторит им простой контрабас, а народ танцует живо, размашисто, или поет медленно, задумчиво, народ здоровый, но капризный, веселый, но полный тоски. В костеле звучит убогий орган Тут же, недалеко, в великолепной усадьбе горит свет в комнатах. Собралась пестрая, блестящая толпа шляхты, вероятно, после сейма. Загремел оркестр. Пану подкоморию, а может быть, кому-нибудь более достойному по возрасту и положению, надлежит начать полонез. Звенят сабли, шелестят узорчатые ткани и пурпурные рукава кунтушей2 Плавным шагом проходят гордые пары. К прекрасным очам, к гладким лицам плывут гладкие слова старопольской речи, переплетающиеся с латынью. Иногда кто-нибудь скажет что-то по-французски. А после танцев седовласый старец с длинной бородой, с серебристым голосом, под звуки гуслей, под аккомпанемент лютни и арф рассказывает какое-нибудь старинное предание. Рассказывает о Лехе, Краке, Попеле; о Балладине, Венеде, Гражине; повествует о заморских странах, об итальянском небе, великолепных турнирах, о песнях трубадуров; поет о дружественной Погони, победоносных боях и проигранных битвах, о боях славных, великих, бессмертных, хотя и неоконченных, неразрешенных. Все его слушают, все понимают... А в это время, летней ночью в саду, среди благоуханных роз, жасмина, чистых вздохов лилии, снисходительного шопота лип, под искристый ноктюрн прекрасная жена кастеляна делает любовные признания печальному юноше.
Прошло лето, прошли годы. Минули славные походы рыцарей, опали крылья неустрашимых гусар, победоносно разрезавших морские волны Балтики, доблестные атаки уланов превратились в неизгладимые воспоминания народной славы. Наступила осень. Как бы прелюдия эпилога. Что это? Осень жизни? Нет. Жизнь осени. Старинные часы, которые дедам и прадедам отмеряли лучшее время, отбивают теперь главным образом поздний ночной час. Ветер воет понуро в пустой трубе. Слышно, как равномерно падают капли осеннего дождя, падают увядшие листья на землю и жалобно шумят осиротевшие ветви. На старых кладбищах, на древних курганах и в урочищах летают призраки, привидения, вьются мрачные хороводы духов. Что это за призраки, привидения? Чьи это духи? Может, это Жулкевский, Чарнецкий? А может, Радзивилл Богуслав, Радзеев-ский? А может, благородная и, несмотря на все несчастья, возвышенная, светлая, ясная фигура Кордецкого? Или Сицинский? А может, это Рейтан? Может, Бартош Гловацкий? О нет! Они принадлежат истории, а история почтенный, прихотливый страж, который, по правде говоря, стоя у порога вечности, впускает в храм как злых, так и добрых, но только великих. Музыка — часть самой вечности, и в ней все: великие и малые, и убогие, славные и безымянные — все, только лишенные земных пороков, недостатков и злодеяний, искупавшиеся в источнике самой чистой души, украшенные и облагороженные.